Эпоха постмодернизма, доминировавшая в западной культуре и науке последние десятилетия, близится к своему закату. На смену скептицизму в отношении объективной истины может прийти новая парадигма, опирающаяся на эмпирическую науку и поиск общих смыслов.
Не существует конкретной даты, к которой можно было бы привязать начало эпохи постмодернизма. Этот термин был впервые использован по отношению к живописи в 1870 году, а как описание современной социальной и культурной мысли — в 1939-м. В 1960 году социолог Дэниел Белл опубликовал работу «Конец идеологии», провозгласив наступление «постиндустриального общества» и заложив основу для постмодернистской мысли как главного ориентира в академической среде. С середины 1960-х годов Жак Деррида и Мишель Фуко закрепили философскую базу постмодернизма и его популярных ответвлений, таких как постколониальная теория Эдварда Саида.
Как бы ни определялись его истоки, можно с уверенностью сказать, что к 1990-м годам постмодернизм стал доминирующей школой мысли в западных университетах. К 2000-м годам студенты, воспитанные в этой парадигме, проникли во все сферы жизни общества, принеся с собой постмодернистские догмы. За прошедшее время эти идеи стали определять практически каждый аспект культуры — от искусства и архитектуры до политики и поп-культуры.
Однако у философских течений и идеологий есть свой срок годности. Ничто не вечно, и, хотя это не точная наука, история предыдущих эпох показывает, что время постмодернизма уже истекает. Эпоха Просвещения длилась около 200–250 лет; на смену ей пришел Романтизм, занявший около столетия. Модернизм доминировал примерно 70 лет. Во всех случаях господствующие социальные и культурные идеи рождались из кризиса доверия к предшествующей школе мысли. То же самое неизбежно произойдет и с постмодернизмом.
Можно убедительно утверждать, что этот процесс уже начался. Постмодернизм настолько укоренился в современной жизни, что его истоки становятся все менее заметными. Его основы больше не обсуждаются в популярной культуре и академической среде — они воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Эпоха инноваций и институционализации постмодернизма осталась далеко позади, и трудно представить, как культура могла бы еще сильнее пропитаться его идеалами.
Интеллектуальные движения добиваются успеха, поскольку решают проблемы, созданные предыдущими системами. Они начинают буксовать по мере появления новых вопросов и, в конечном итоге, уступают место чему-то новому, когда больше не могут объяснить окружающий мир. При этом часть идей — а они всегда остаются — переходит к их преемникам. Просвещение дестабилизировало средневековый уклад, отвергнув унаследованную власть и главенство институтов, но сохранив базовое представление о том, что смысл жизни связан с высшими моральными и духовными порядками. Романтизм сохранил идеи Просвещения о человеческом достоинстве, свободе и творчестве, но отверг чрезмерную приверженность расчету и рационализму.
На шкале развития общественной мысли человечество приближается (или уже достигло) к следующей поворотной точке. Это момент, когда усталость от текущих догм сменяется неудовлетворенностью и, в конечном счете, приводит к появлению нового. Подобные изменения всегда стимулируются технологиями — от изобретения печатного станка и атомной бомбы до интернета. Развитие искусственного интеллекта и дезинформации, распространяемой с помощью технологий, вполне может стать следующим катализатором интеллектуальной эволюции.
Что же будет дальше?
Если опираться на историю, пост-постмодернистская система может сохранить чувствительность к вопросам власти и изоляции, а также признание того, что институты не являются нейтральными игроками. Однако она восстановит более сильные концепции объективной реальности и доверие к эмпирической науке. Новая парадигма будет учитывать историческую случайность (идею о том, что ход истории не предопределен), одновременно исследуя возможность создания общих гражданских нарративов. Поиск смысла за рамками идентичности может стать лекарством от повального одиночества нашего времени. Фундаментальное утверждение о том, что власть формирует социальные знания и институты, вероятно, сохранится. Но постмодернистская идея об отсутствии основы для общей истины исчезнет, поскольку общество будет искать общие принципы, ведущие к большей стабильности. Постмодернизм научил людей скептически относиться к истине; его преемник будет стремиться открыть или заново обрести истины, в которые смогут поверить все.
Тем не менее, некоторые вещи остаются неизменными. Расизм всегда адаптируется к господствующим идеям времени. Антисемитизм, например, может изменить форму: если сегодня он укоренен в постмодернистских концепциях антиколониализма и антисионизма, то завтра он может принять более технократический характер, где ИИ и сетевое общество будут разжигать ненависть на основе теорий заговора. Если постмодернизм сменится масштабным возвращением к религии, антисемитизм будет развиваться в русле давних теологических конфликтов. В некоторых ультраправых кругах, где постмодернизм давно отвергнут, это происходит уже сейчас.
Израиль, как еврейское государство, возможно, больше не будет оцениваться через призму противостояния «колонизатора и колонизируемого», но может столкнуться с новым контролем, носящим более правовой и институциональный характер. Пост-постмодернистский мир вполне может принять Израиль как суверенное национальное государство и оценивать его более строго на уровне государственного управления — как страну, обладающую теми же правами и обязанностями, что и остальные. Через 75 лет идеология, ориентированная на цивилизационную принадлежность, может широко прославлять Израиль как пример возрождения древнего языка, возвращения на историческую родину и сохранения уникальной культуры, одновременно создавая новое давление на еврейскую диаспору.
В Канаде, где часто кажется, что страна скорее подчиняется прихотям западных догм, чем создает их, есть подходящее выражение: «чем больше все меняется, тем больше остается по-прежнему» (plus ça change, plus c'est la même chose). По мере приближения к следующему интеллектуальному повороту появляется возможность стать лидерами, а не последователями, или, по крайней мере, разработать канадскую версию, которая будет иметь смысл. История может быть неизбежной, но наше место в ней — нет.
