Алексей Навальный вернулся в Россию из Германии, где лечился после отравления боевым ядом «Новичок», пять лет назад — 17 января 2021 года. В тот же день на пограничном контроле в аэропорту Шереметьево его арестовали по делу «Ив Роше»
. После этого Навальный уже не вышел на свободу — в заключении ему добавили дело о «создании экстремистского сообщества» (ФБК) и руководстве им. Спустя три года, 16 февраля 2024-го, Алексей Навальный погиб в колонии особого режима в заполярном поселке Харп.
Почти половина рейса Берлин—Москва, которым Навальный летел в Россию, состояла из журналистов. Среди них была и Елизавета Антонова, сейчас — специальный корреспондент «Медузы». Она рассказывает, как прошли последние часы политика на свободе.

Елизавета Антонова


— Я была начинающей журналисткой, которая писала про политику и оппозицию, а Алексей Навальный был главной фигурой оппозиции. С 2015-го я освещала работу «Демократической коалиции»
, ездила на выборы в Кострому
 — тогда там присутствовали Илья Яшин, Навальный, Леонид Волков. Все это было очень весело, любые встречи с их участием всегда сильно отличались от других политических мероприятий.
Я помню, как Алексей приходил в студию «Дождя» [где я тогда работала] на дебаты с дизайнером Артемием Лебедевым. Пару раз видела Алексея на митингах, которые освещала. Никакого серьезного знакомства у нас не было.
Пару раз мой начальник брал меня на разговоры с Алексеем без диктофона — для понимания ситуации. 

— Да, это в Костроме. По-моему, это был мой первый год работы в РБК, и меня впервые отправили куда-то на тестовое задание. Там я увидела Алексея, это было уже после выборов, которые они проиграли. Но все равно было здорово: тогда была надежда на изменения.

— Мой товарищ, Володя Соловьев
, — он тогда работал в «Коммерсанте» — попросил меня полететь и написать для них репортаж. Сейчас, конечно, уже стыдно
об этом вспоминать, но я согласилась по дружбе. Очень многие журналисты хотели полететь. Загвоздка заключалась в том, что из-за пандемии было не так просто прилететь в Германию. А рейс был буквально вот-вот: он [Алексей Навальный] написал о том, что летит 17 января «Победой», за несколько дней. Я была одной из немногих [русскоязычных] журналистов, которые в тот момент были в Германии, и смогла купить билет. Потом «Коммерсант» возместил мне расходы. Материал взяли и, кстати, ничего в нем не правили (то есть не подвергли цензуре. — Прим. «Медузы»). 

Да. Я была в ужасе.

Я так далеко, конечно, не загадывала, но понимала, что его задержат. И за пару дней до его прилета власти специально дали какую-то новость о том, что если он прилетит, его задержат.

Я допускала, что если его задержат и арестуют, он уже не выйдет из тюрьмы. Но думать об этом было просто страшно. Сейчас, спустя пять лет, я не помню детально, какие мысли у меня тогда были, но помню ощущение ужаса от происходящего. 
Было совершенно очевидно, что он, как всегда, берет инициативу в свои руки, хочет, чтобы события развивались по его сценарию. Не чтобы Россия в лице Путина, государство, диктовали, что он должен делать (ему сказали: «Оставайся в Европе»), а чтобы они подстраивались под его действия. 
Было очень страшно, и до конца я не могла осмыслить его решение.

Да, там стояли люди: семейная пара с коляской, какие-то молодые ребята, подростки, пожилые люди. Их было не очень много, но они стояли. У многих были плакаты. Я помню, там была девушка с плакатом: «Россия будет свободной».
Мне запомнилось, что был еще один мужчина характерной внешности — в темной одежде, в кепке, с небольшой (и пустой!) спортивной сумкой. Все это время он снимал журналистов на телефон. Он потом сел на борт — через ряд от Алексея — и снимал всех журналистов, которые вокруг него находились. У него был паспорт РФ.

— Я помню, что в аэропорту было очень много сотрудников местной полиции: у выхода на посадку были полицейские в форме, несколько их машин было видно из рукава, который подвели к самолету. Еще пара человек в штатском сопроводили Алексея на борт. Половина
самолета, мне кажется, состояла из журналистов. Из было очень много. Я узнала много знакомых лиц: там были Марфа Смирнова [с «Дождя»], Андрей Козенко [работавший в «Би-би-си»]. Но были и другие пассажиры, которым, видимо, повезло — или не повезло — на такой рейс попасть.
Журналисты, по-моему, занимали места как попало, не по билетам. Был такой хаос! Мне как-то удалось сесть в первый ряд, чтобы не пропустить Алексея. Мне казалось важным сидеть спереди, чтобы, когда он будет выходить, я успела выйти с ним. 
Все ждали Алексея. Он зашел в самый последний момент, когда всех уже рассадили, с небольшим чемоданчиком, в яркой зеленой куртке, в маске и в сопровождении двух или трех местных полицейских в штатском. За ним, кажется, зашли его жена Юлия, Кира [Ярмыш] и адвокат Ольга Михайлова. 
Он зашел и сказал что-то вроде: «Какой сегодня интересный полет». Посмеялся, всех поприветствовал. Журналисты начали с ним здороваться, задавать вопросы. Я тоже, естественно, пыталась что-то спросить, сказала: «Как думаете, долетим до Внуково?» Он ответил: «Конечно, долетим» — и пошел дальше. Потом он сел на 13-й ряд, у окна. Рядом села Юлия, сбоку, у прохода, сидела Кира [Ярмыш]. Ольга Михайлова сидела по другую сторону прохода, еще через пару рядов. 
Все журналисты, игнорируя просьбы пилота и стюардесс, встали и пошли к месту Алексея, начали над ним нависать, пытаясь задать какие-то вопросы. Он вежливо всех просил: «Друзья, я понимаю, что это ваша работа. Я понимаю, что вы хотите со мной поговорить, но давайте уважать других пассажиров. Всем очень жарко. Тут вообще дети, пожилые люди. Пожалуйста, сядьте на свои места». Он постоянно это повторял: «Я не дам сейчас никаких комментариев. Большое спасибо за внимание, но, пожалуйста, рассядьтесь. Вот прилетим — и я обязательно отвечу на все ваши вопросы». И у меня, естественно, вырвалось — по-моему, даже не только у меня — «Ну вы же понимаете, что вас задержат, когда мы прилетим? Мы уже не сможем вам задать вопросы». На что он сказал: «Не задержат». 
Он излучал полнейшую уверенность, как всегда. Был таким, каким, мне кажется, все его помнят. Улыбался. Через маску не было видно всего лица, но глаза его улыбались. По нему не было видно, чтобы он хоть капельку волновался. Ощущалось все это сюрреалистично. 
Чудовищно было стоять в этой толпе журналистов. Было чувство, как будто мы какая-то стая стервятников, которые слетелись и не хотят разлетаться. Мне трудно представить, что творилось у него внутри, и что творилось внутри у его жены, которая сидела рядом. Но при этом я понимала, как важен этот исторический момент и как важно все запечатлеть. 
В самолете было очень душно. Если я ничего не путаю, какой-то пожилой женщине стало плохо. В итоге Навальному удалось убедить журналистов рассесться по местам. Но все равно пара человек над ним стояли. Алексей, как обычно, со всеми шутил и, если это были не журналистские просьбы о комментарии, отвечал. 

Кирилл Кудрявцев / AFP / Scanpix / LETA


Мстислав Чернов / AP / Scanpix / LETA




— Он в своем стиле включил «Рика и Морти». Один наушник дал жене, и они смотрели мультики. По крайней мере, со стороны это выглядело так. Я даже не могу себе представить, что он чувствовал. 
Потом, по-моему, он пошел в туалет, и стюардессы не выдержали — попросили с ними сфотографироваться. У них еще были такие чудовищные маски с неестественной улыбкой — изображен чуть ли не оскал. Мне удалось запечатлеть этот момент. 
Вообще сложно себе представить: человек возвращается в Москву после отравления. Его пытались убить — вероятно, по приказу президента. Он выжил, разоблачил своих отравителей и летит обратно домой, зная, что его ждет. И что он делает в этот момент? Конечно, фотографируется и шутит со стюардессами. В этом, мне кажется, весь Алексей.

Елизавета Антонова

Елизавета Антонова
— 
— Самолет шел на посадку, уже выключили освещение. Все думали, что сейчас будем снижаться. Кто-то из журналистов уже пытался поймать интернет, чтобы что-то передать [в редакцию]. И в этот момент пилот говорит что-то вроде: «По техническим причинам сейчас посадка во Внуково не представляется возможной: там самолет выехал
на взлетную полосу. Мы сейчас тут полчаса полетаем, вы не переживайте, ничего страшного. В случае чего нам хватит топлива, чтобы долететь до Шереметьево». Минут 10 спустя он же объявляет: «Уважаемые пассажиры, к сожалению, разрешить технические проблемы не представляется возможным, поэтому мы летим в Шереметьево». И добавляет, немного смеясь: «Успешной нам всем посадки!» Может быть, если бы это был какой-то рядовой полет, это звучало бы нормально. Но мы все, конечно, обалдели.
— 
— Понятно, для чего они изменили аэропорт прилета: во Внуково Алексея встречало большое количество людей. Судя по тому, что я потом узнала, там просто начали всех винтить. Они [силовики] таким образом пытались избежать скопления народа.
Напомню, что я специально заняла место в первом ряду, чтобы гарантированно сопровождать Алексея по прилету. Но неожиданно они [экипаж] начали выпускать всех не с носа, а с конца самолета (Алексей и Юлия Навальные сидели на 13 ряду, они вышли на летное поле из хвоста самолета. — Прим. «Медузы»). Мне кажется, специально. А полсамолета вообще заблокировали: заявили, что «по техническим причинам» у аэропорта недостаточно транспорта — якобы автобусов, которые подъезжают к трапу, больше нет. Я думаю, это было задачей властей — отрезать от Навального еще часть СМИ.
В тот момент Алексей как раз успел сделать двухминутное заявление для прессы — для тех, кто успел выйти с ним. Он сказал что-то вроде: «Я не боюсь, и вы не бойтесь. Все будет хорошо, Россия будет свободной. Я очень счастлив вернуться домой». И еще раз повторил что его никто не задержит. А на пограничном контроле его задержали.

Вспомнить
В первую очередь, конечно, я хотел бы извиниться перед пассажирами этого рейса и перед теми людьми… Я так понимаю, сотни людей пострадали из-за того, что был закрыт аэропорт Внуково. Тысячи людей, видимо, застряли из-за того, что там просто перекрыли автодорогу. Здесь ограничили движение. Но это просто еще раз показывает то, что происходит в России. 
Я не могу сказать, что это мой выбор: что я выбирал, возвращаться или не возвращаться. Такой вопрос не стоял вообще ни одной секунды. Но это [перекрытие дорог в аэропорты] показывает, как нужно здесь бороться. Это не просто власть каких-то отвратительных воров, но и совершенно ничтожных людей, которые занимаются какой-то ерундой. Они действительно поставили авиационную безопасность огромного, прекрасного города под угрозу.
Ну просто зачем? Для того чтобы, как там Путин сказал: «Да кому он (имеется в виду сам Навальный, — прим. „Медузы“) нужен?». Я прилетел и могу сказать, что я совершенно счастлив, что прилетел. Это мой лучший день за последние пять месяцев, несмотря на то, что Германия классная страна, и я очень благодарен всем. <…> Здесь мой дом. Меня все спрашивают: «Ты боишься? Не боишься?». Я не боюсь, я с абсолютно нормальным чувством иду на погранконтроль, выйду и поеду домой, потому что я знаю, что прав, потому что я знаю, что все уголовные дела против меня сфабрикованы. <…> Меня собираются посадить по делу, по которому было вынесено решение ЕСПЧ в мою пользу. Я ничего не боюсь и вас призываю ничего не бояться. Спасибо большое.



— Да, все это я пропустила, потому что ждала возможности выйти из самолета. Мы обо всем узнавали пока выходили, в режиме реального времени. И, конечно, уже выйдя, я увидела в зоне прибытия Юлию, сидящую на лавке у стены, уже после погранконтроля. А рядом — Ольгу Михайлову и Киру. У Юлии был такой вид, что я просто не решилась подойти, хотя это была, в общем-то, моя работа. Я не смогла. Она сидела отрешенная, поникшая, для внешнего мира ее в этот момент просто не было. Мне кажется, тогда никто не решился к ней подходить.

— Я увиделась с парой коллег, мы обнялись. Я поехала к родным. Я совершенно не планировала прилетать в Москву, поэтому была рада всех увидеть. Но все пребывали в шоке. 
Потом я осталась еще на несколько дней: 23 января был митинг в поддержку Навального. Я встретилась с близкими подругами, мы обсуждали возвращение Алексея и предстоящий митинг. Я страшно поругалась с ними, потому что они сказали: «Ну куда ты пойдешь, какой смысл? И зачем тебе это вообще нужно?». Это было очень горько. 
На митинг вышла куча народу, вся Тверская и площадь перед Пушкинским кинотеатром были усыпаны людьми. Но настроение на этом митинге уже было совсем другим [чем на предыдущих]. Я помню, там было очень страшно находиться, гораздо страшнее, чем раньше. 

— Он все время над всеми подшучивал, всех подзуживал. Человек с очень быстрым умом, который умел расположить к себе любого. Я помню, как легко он общался с пенсионерами, с людьми, далекими от политики. Он мог простыми словами, очень доступно объяснить, пошутить, так что человек расслаблялся, смягчался и становился к нему расположен.
Он был бескомпромиссным. Я помню, что тогда, в конце 2010-х, многих журналистов раздражало, что он часто предъявлял претензии — за то, что слишком легко соглашаемся на компромиссы [с властью]. Не буду таить, меня это тоже задевало. Я помню, его команда говорила
: «Ну, конечно, вы, журналисты „Ведомостей“, не можете слишком много писать про наше расследование. У вас же ипотека». Тогда это страшно бесило. В тот момент у меня были знакомые, которые работали в отделе политики «Ведомостей» и у которых действительно была ипотека. У меня ее никогда не было, и я понимаю, что мне, возможно, прилетит за то, что я сейчас скажу. Но тогда такие слова были обидны, потому что люди реально по максимуму старались освещать акции Навального, расследования. Им удавалось что-то публиковать. Уже тогда это считалось победой внутри существующей системы. 
Но, конечно, оглядываясь назад, я понимаю, как каждый компромисс, на который мы шли… В моей жизни были такие — та же работа в РБК образца 2019 года. И сейчас ты видишь цену этих компромиссов и понимаешь, насколько он был прав.

— Я думаю, что он бы все равно не послушал ни меня, ни кого-то еще. Он бы все равно сделал по-своему. Мне кажется, большинство людей не способны оценить его поступок, потому что живут другими категориями. Для большинства из нас это немыслимо — так вернуться в страну, понимая, что тебя ждет. Ну, он же не был дураком. Он все прекрасно понимал — и при этом поехал. 
Он так же прекрасно понимал, что у него нет политического будущего, если он останется за границей. Я не могу себе представить Алексея, который из Берлина продолжает выпускать видеоролики. Это был бы не он. 

Беседовала