20 февраля умер фронтмен группы Shortparis Николай Комягин. Ему было 39 лет. Сообщается, что его сердце остановилось после тренировки по боксу. В эти дни группу вспоминают как один из лучших концертных коллективов в России, а самого Комягина называют большим русским артистом, наследие которого еще предстоит осознать. По просьбе «Медузы» музыкальный критик Лев Ганкин написал о том, как звучит группа, которая перевернула с ног на голову советское устройство музыки — и показала нам, что такое красиво и что такое страшно.

Грохочет бит, басы сотрясают диафрагму, в глаза бьют слепящие вспышки прожекторов. С коротко стриженным мужчиной на сцене происходит нечто, больше всего напоминающее сеанс экзорцизма: он выгибается по-кошачьи, вертится дервишем вокруг своей оси, затем что есть мочи обрушивается на микрофон, послушно транслирующий в зал его исступленный фальцет. Так выглядел один из концертов группы Shortparis, на котором мне довелось побывать — причем далеко не самый масштабный: в другой раз группа могла вывести на сцену десятки танцоров-перформеров или устроить site-specific
-выступление в каком-нибудь, на первый взгляд, решительно не подходящем для этого месте. 
Тем не менее, это все равно было очень красиво — и очень страшно.
Соблазнительно рассудить, что именно таковы два полюса, между которыми существует музыка ансамбля: красота и ужас, безупречный стиль — и могильный холод, модный показ — и паническая атака. Образ фронтмена Shortparis Николая Комягина воплощал в себе оба экстремума: изящная ломаная пластика, как у танцора современного балета — и наотмашь бьющие строчки: «Контратака, пьяная драка, полковник плакал в плечо жене», «Мухи бесцельно мрут, и напрасен труд», «Спит родная земля, вечер изувечен, над собором Кремля поднимается пепел». В ранних сет-листах группы песни на французском языке, с изысканными носовыми «н» и грассирующими «р», соседствовали с «Новокузнецком» — душераздирающим посвящением родному городу Комягина («Мать лежит на печи, камень точат ручьи, из черненой парчи кони лижут руду, дети славят страну»). 










Нюанс, однако, в том, что напрашивающаяся конфигурация с полюсами тут, кажется, ложная. Красиво и страшно — это не две крайности эстетической программы Shortparis, а ее единая болевая точка: как в тоталитарном искусстве XX века с его впечатляющими массовыми сценами и монументальной пропагандой (это определенно один из источников визуального языка группы). Или как в предвоенных российских мегаполисах 2020-х с их безупречным визуальным совершенством в тени омоновской дубинки — текущая реальность, в свою очередь, давала Комягину и Shortparis буквально каждодневную пищу для художественной деконструкции. Конечно, не все страшное — красиво, и не все красивое — страшно. Однако одно амплифицирует
другое: ужас делает красивое еще красивее, а красота делает страшное еще страшнее. 
Метод максимально ярко применен в широко обсуждавшемся клипе на программную песню Shortparis «Страшно», приведшую когда-то группу в эфир «Вечернего Урганта» (музыканты и из этого выступления устроили неповторимый хеппенинг, выведя на сцену главного телешоу страны несколько десятков человек в дворницкой униформе). Бритоголовые молодчики с подозрительными сумками решительно направляются в спортзал районной школы — страшно? Да, не по себе — но куда выразительнее то, что происходит дальше: танцы и хороводы предполагаемых террористов с обнаруженными в зале людьми восточной внешности — не то беженцами, не то гастарбайтерами. «Потому и страшно!» — припечатывает Комягин, конвульсивно (и притом невероятно грациозно) дергаясь на манер Stromae
. Страшно — именно потому, что красиво. 

Shortparis — Концерт в спортзале | Gym live performance | Full set
Shortparis
Образ спортзала тогда возник в творчестве группы в первый — но не в последний раз. В 2025 году, уже лишившись возможности давать концерты в России, Shortparis записали в спортзале лайв с материалом своего последнего мини-альбома «Гроздья гнева». Учитывая обстоятельства смерти Николая Комягина, это кажется какой-то дурной шуткой — но вообще-то такой антураж к музыке ансамбля и правда подходил как нельзя лучше. Ее и саму нередко хотелось описывать с помощью фитнес-терминологии: силовая тренировка, растяжка, упражнение на мышцы кора, кардио. Назойливый индустриально-электронный бит — как саундтрек для воркаута в преисподней. Регулярные динамические контрасты — попеременное нарастание и затухание фактуры — как череда подходов к снарядам, разбавленная передышками. 
То есть, проще говоря, музыка Shortparis отличалась повышенной телесностью — неслучайно альбом «Яблонный сад» буквально начинается со слова «тело». Классическую триаду советского композитора и педагога Дмитрия Кабалевского — песня, танец, марш, «три кита», на которых якобы основано музыкальное искусство, — Shortparis в свете этого логичным образом разворачивали задом наперед. Сначала марш — коллективное ритмичное действие; потом танец — как освободительный выход из репрессивного пространства марша; и уж затем, если повезет, — песня. Клип на «Страшно» и здесь может служить яркой иллюстрацией метода: вот герои шагают в ногу, неумолимо приближаясь к спортзалу; вот ошеломляющее перевоплощение и череда танцевальных дивертисментов; вот, наконец, запоздалый переход в песенный модус — в финале, на кадрах с процессией. 


Но что же хотел сказать этим автор? Вопрос, восходящий к той же эпохе, которая подарила нам концепцию «песня-танец-марш», — и который Комягину и Shortparis задавали безостановочно: справа и слева, «уехавшие» и «оставшиеся», Ксения Собчак и Николай Солодников, почвенники и западники. Что сказать-то хотел? И вообще, ты чьих будешь? 
При всех многочисленных благодарных реверансах в сторону модернизма XX века Николай Комягин был артистом века XXI — и стандартной векторной схеме «вопрос-ответ», как представляется, предпочитал более сложную, разнонаправленную механику облака тэгов. В песнях и клипах Shortparis образный ряд важнее сюжетной линии; целое здесь создается из обрывков смысла, из слабо упорядоченного перечисления примет и феноменов действительности. В этой музыке зачастую отсутствует само событие — но есть его переживание; в ней определенно нет «программы действий» — но есть констатация и рефлексия. Вот что «хотел сказать этим автор». Песни Shortparis обозначают жизненный фон, называют по имени его составные части и так фиксируют для современников и потомков; дальнейшее — на наше усмотрение. Каждая из нижеследующих стратегий — допустима и самодостаточна.
Так, мы можем ограничиться эстетическим пластом этого искусства: восхищаться смелыми художественными решениями, подбирать отвисшую челюсть при просмотре, скажем, видеоклипа на песню «Говорит Москва» — еще более захватывающего произведения аудиовизуального искусства, чем «Страшно». 


Мы можем искать в песнях Shortparis конкретные приметы времени, конспектировать по ним исторический фон — или, скажем, находить в них поразительные пророчества (о том, что «близится февраль», группа спела еще в 2019-м: за три года до того, как в феврале начнется война, за пять лет до того, как в феврале будет убит Алексей Навальный, за семь лет до того, как в феврале не станет самого Николая Комягина). 
Наконец, эта музыка может сообщить нам и импульс к действию, в том числе политическому, — но не через прямой призыв. Все, что мы сделаем под впечатлением от нее, — наша зона ответственности. Группа Shortparis предоставляет данные, мы ими распоряжаемся. 
Это честная позиция, тем более что за себя — и за собственный выбор — Николай Комягин отвечал. На полномасштабное вторжение российских войск в Украину Shortparis отреагировали, записав и выпустив новую версию композиции «Яблонный сад» в компании петербургского хора ветеранов Великой Отечественной Войны. Индустриально-электронная аранжировка оригинала здесь уступила место напряженному, взвинченному авант-року — с хаотичной партией фортепиано в главной роли. На фоне беспросветной русской метели пожилые люди в орденах бросали яблоки в свежевырытую могилу — хоронили прежний мир, история которого закончилась 24 февраля 2022-го. Концепция «красиво и страшно» именно здесь, по ощущению, достигла апогея. 
После этого группа приняла решение остаться в России — несмотря на то, что в скором времени Shortparis предсказуемо попали в государственные стоп-листы и перестали выступать в стране живьем. Есть ощущение, что в противном случае Комягин потерял бы доступ к своему облаку тэгов, лишился бы жизненно важного для его деятельности взгляда изнутри, с позиции участника процесса, а не только внешнего наблюдателя. 


Концерты они с этого момента давали только за границей — благо еще до войны превратились в востребованный международный клубный и фестивальный состав благодаря уникальной сценической энергетике и изобретательности. Утверждается, что, помимо традиционных гастрольных направлений, Shortparis много и часто ездили в Китай. В творчестве «военных лет» — песнях с мини-альбома «Гроздья гнева» и концерта в спортзале — обозначился заметный эстетический сдвиг: оно звучит жестче, грязнее, прямолинейнее. «Гроздья» стартуют с издевательской цитаты из «Яблонного сада» — Комягин как будто иронизирует над собственной вычурной, декадентской вокальной манерой довоенного периода. Впрочем, ответа на вопрос «чьих будете» группа по-прежнему последовательно избегает: идеологические битвы правых и левых Shortparis предпочитают прокомментировать саркастическим парафразом Ахматовой («я на левую ногу надену сапог с чьей-то сломанной правой ноги»). 
Тем не менее, при всем бесспорном интеллектуальном шарме Николая Комягина окружающий мир вызывал у него прежде всего физическую, даже физиологическую реакцию — специфическая телесность музыки Shortparis, как кажется, объяснялась именно этим обстоятельством. На реальность за окном группа реагировала, как на приеме у невропатолога, бьющего молоточком по колену, — рефлекторным сокращением мышц. Именно физика и не выдержала: в очередном проклятом феврале Николай Комягин умер от сердечного приступа, не дожив и до 40 лет. Он очень многого не успел — но, по крайней мере, успел показать нам, что такое красиво. 
А также — что такое страшно.