17 февраля умер Дмитрий Бавильский — писатель, драматург, критик и редактор. Ему было 57 лет. Бавильский — автор нескольких романов, в том числе «Семейство пасленовых», «Едоки картофеля» и «Ангелы на первом месте». Кроме художественных текстов, он написал множество книг и статей о самых разных областях культуры: о литературе, академической музыке, современном искусстве и театре. На его смерть откликнулись десятки людей разных профессий — друзья, коллеги, герои его материалов. Мы собрали отрывки из некоторых постов, которые помогают понять масштаб Бавильского — как культурного деятеля и как человека.

журналист
Культура была для него божеством, которому он преданно служил. Лично я ему еще благодарен сейчас за поддержку Украины, особенно в начале войны. Многие в России молчали. Он не молчал. Безумно талантливый, чувствительный человек. Я до последнего обожал его тексты о выставках — так писать о них не мог никто. Сложно поверить — Дима был полон сил и энтузиазма и как мог своим феерическим письмом оживлял скудную современную культурную жизнь Москвы. Теперь нет и его света. Покойся с миром, Дорогой Друг. Царствие тебе Небесное.
поэт и журналист
Дима был удивительным критиком — идеальный читатель любого писателя, старающийся не подъебнуть или развернуть свои идеи на чужом материале, а вникнуть в этот чужой материал, разобраться, как тот устроен, и подробно описать. Он обладал невероятной толерантностью ко мнению или интонации, отличными от его. Писал книги — романы, мемуары, травелоги, полноценно существовал в литературе, но думал далеко не только о ней, пристально интересуясь театром, искусством, кино, философией, архитектурой. Он напряженно следил за политикой и испытывал буквально физическую боль, наблюдая за тем, как режим превращался в диктатуру. Кажется, где-то в начале третьего путинского срока он сильно болел и написал мне, что происходящее в стране воспринимает столь остро, что это стало причиной болезни. Думаю, ему — демократу по духу — было безумно сложно существовать в атмосфере неофашизма. 
театральный блогер
Как по роману «Улисс» Джеймса Джойса можно будет воссоздать столицу Ирландии Дублин, так и по Бавильскому можно будет в деталях восстановить Челябинск. Его Чердачинск
 — особый мир, который мы теперь потеряли… 
писатель
Когда-то очень давно Дмитрий Бавильский был первым российским критиком, кто официально и, может быть, слишком восторженно принял меня как литератора. 
Потом были многочасовые разговоры по скайпу. Мы очень близко и много общались. Он за что-то путано и неловко благодарил. 
Дима очень честный и очень точный критик из прошлого времени. Для него текст был всем. Для него существовал скорее текст, чем мир. Безупречная логика, блестящий стиль.
Спасибо, Дима. Спасибо всем, кто был с ним.
Елена Пашутинаискусствовед
Бавильский был из тех, кто соединял события сегодняшней быстротекущей жизни в искусстве, литературе, музыке, театре с огромным культурным наследием, ему ведомым. Его хроники художественной жизни похожи на личный дневник наблюдающего, открытый для всеобщего пользования. И необозримо число благодарных читателей, которым будет не хватать его размышлений, его слов… Большая утрата. Светлая память.
литературный критик
Дима заставил писать меня для толстых журналов, т. е. объяснил, что я это могу. И ставил мою мысль, как пианистам ставят руку. Я прекрасно понимала, как мне повезло иметь такого учителя и всегда удивлялась, почему он не преподает. Вот и вчера, 17 февраля, хотела ему написать очередное «спасибо за науку», благодаря которой я смогла внятно изложить концепцию по «народным феериям» «Коляда-театра»
за 15 минут. О его смерти я узнала за 10 минут перед выходом на кафедру. На слове «суггестивный» чуть не разревелась при всем честном народе, для меня это «его» слово, как и выражение «агрегатное состояние». Ну-да, и так бывает.
композитор
Дима был очень важным человеком для меня. На протяжении ряда лет — начиная с 2010 — я писала не только нотами, но и буквами разные записки и проч. […] А ведь это заслуга Димы — это он «раскрутил» меня на то, чтобы я записывала свои мысли, впечатления, ощущения. Он тогда появился совершенно как будто случайно — прислал мне мэйл: оказывается, был на проекте Серебренникова «Гамлет-машина» в МХТ, в котором прозвучал фрагмент моей музыки. И вот, как-то по фрагменту понял, что со мной есть о чем поговорить.
И мы начали переписываться — это была переписка-интервью его со мной для книжки, которая позже
вышла под названием «До востребования» (беседы с современными композиторами о них самих и о классиках — впрочем, о чем бы не была беседа, особенно, если она с композитором, поэтом или художником, она так или иначе о нем самом). Перселла, Баха и Бетховена предложил сам Дима. А Глинку — я. И до сих пор раскаиваюсь, что не приняла предложения тогда поговорить о Рахманинове — видимо, не созрела еще. А потом было уже поздно, поздно, поздно…
литературный критик
Думаю о том, что он прожил, в сущности, завидную жизнь (хочется сказать, что ее краткость искупается ее интенсивностью — нет, не искупается; он был задуман огромным и был огромным). Такое соответствие самому себе, своим принципам, ценностям, потребностям удается, наверно, настолько немногим, что почти никому. 
куратор
Я сейчас не могу вспомнить, как мы начали общение — это было больше пятнадцати лет назад. У меня в то время была многолетняя клиническая депрессия. Каждый новый человек был для меня мучением. […] Я помню, что он меня обескуражил своей открытостью, искренностью и честностью. Я почти ничего не знал о нем, он почти ничего не знал обо мне. Но он разговаривал со мной так, как будто мы всю жизнь перед этим дружили. Он был не просто доброжелателен — он был добр. Внимательно меня слушал и откликался на каждое слово — вникая буквально во все. Ни на чем не настаивал — предлагал.
театральный критик и куратор
Сейчас я вспоминаю два наших разговора, который меня поразили, расширили мое сознание. Что-то во мне поменялось после этих двух откровений.
Дима говорил: «Я не боюсь ни тюрьмы, ни болезни. Человек свободен потому, что мне никто не может запретить думать о Пушкине». С такой философией действительно не страшно маргинализироваться. Его статьи чем дальше, тем больше становились метатекстом, в котором критическая рецепция приобрела характер приватного письма, от себя к себе. Он через чужие произведения разбирался с собой. И продолжал в одном тексте мысли предыдущего.
И второе. Разговорились об информационном пространстве. И я не очень понимал его позицию. И он вдруг: «Паша, а ты знаешь, как зовут солистов группы „На-На“?» Это было время, когда группа была на слуху, и я согласился, действительно, знал. Хотя опешил, что эстет Бавильский вообще это произносит. Дальше еще более сокрушающий вопрос: «Паша, а ты хотел это знать?» Я: «Менее всего на свете я хотел бы это знать!». Дима: «Вот проблема в том, что ты знаешь очень много того, чего бы ты не хотел знать. Медиа — это манипулятор и террорист. Они войдут в твой дом через холодильник и утюг».
Спи, Дима. Думай о Пушкине и забудь уже, как зовут солистов группы «На-На».