Главный вопрос накануне четвертой годовщины войны очень простой: закончится ли она в ближайшие месяцы мирным соглашением или нет? Из этих четырех военных лет только два — первый и прошлый — прошли под аккомпанемент переговоров. Но они сопровождаются волнами разочарования. Вслед за привычкой к войне сформировалась и привычка к переговорам, которые теперь кажутся бесконечными, как сама война. И хотя переговорный процесс, возобновившись весной 2025-го, движется и ветвится, а также дотягивается до новых тем и меняет участников, все больше кажется, что он идет своей, отдельной дорогой — в то время как война идет своей. Почему так происходит и можно ли развязать переговорный узел противоречий, объясняет старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии Александр Баунов.

Что из себя представляют переговоры о мире в 2026 годуВ 2022 году с первыми встречами российской и украинской делегаций в Минске и Стамбуле связывали надежду быстро откатить все назад, вернуть прежнюю жизнь, залечить свежую рану. В 2025-м появилась надежда на Дональда Трампа — героя со сверхспособностями. К 2026 году ясно, что прорыва не случилось. Процесс идет волнами, и хотя каждая следующая катится чуть дальше предыдущей, общее впечатление — что все они откатываются назад в море. 
Переговоры разделились на несколько треков: военный, политический, экономический, о территориях, о гарантиях безопасности. И, как любят говорить дипломаты, на некоторых направлениях есть подвижки. 
Самым успешным выглядит военный. Здесь переговорщики начали действовать как военные технократы: «Допустим, политики завтра договорятся прекратить огонь — давайте решим, как мы это сделаем». На какие позиции отводить войска и технику, что происходит в серой зоне, кто и как наблюдает за миром, что считать нарушением — ведь редко удается остановить боевые действия в один момент. 
Этот военный аспект cо стороны России, к удовольствию украинской стороны, вела делегация во главе с практикующим военным — адмиралом Игорем Костюковым, главой ГРУ, заместителем начальника российского Генштаба. Информации по деталям нет, но все сходятся на том, что эти переговоры были пока самыми предметными из всех. Однако успех военного трека условен — как штабные учения: он имеет смысл, только если будут другие договоренности. 
Чего хочет Трамп?У Трампа свой переговорный процесс. Он договаривается о собственной политической победе. Критика Джо Байдена занесла Трампа в сторону обещания закончить войну, которая «при нем бы не началась». Так завершение украинской войны стало частью его личной программы. Политической победой для Трампа будет прекращение боевых действий — лучше всего в этом году, до промежуточных выборов
в конгресс. Оно может состояться где угодно и быть чем угодно, кроме полного разгрома Украины, но чем ближе к текущей линии фронта, тем лучше. 
Трамп страхует риски: он периодически возвращается к теме недоговороспособности сторон, прежде всего Киева, на случай проигрыша Украины, который можно будет списать на ее неразумную неуступчивость. Параллельно американская администрация разворачивает силы для войны против Ирана. Она, в случае даже минимального успеха, превзойдет возможный провал украинских переговоров и уж точно затмит их в новостях. 
Чтобы завоевать политическую победу, Трамп давит и на Владимира Путина, и на Владимира Зеленского. Но Россия больше — и, главное, она меньше зависит от США. Поэтому давление Трампа асимметрично: от Зеленского уступить требуют чаще и жестче. 
Вопреки аксиомам российской пропаганды про марионеточный режим, США никак не удается просто приказать Украине выполнить определенные условия. Эта беспомощность делит ряды российского режима, в том числе переговорную команду, на тех, кто считает, что Трамп действительно, bona fide
, не может справиться с Зеленским, и тех, кто уверен, что он просто не хочет и не прилагает достаточно усилий. Трещина соответствует уже год наблюдаемым колебаниям российского общественного мнения между «нашим» и «вражеским» Трампом.  
Россия не соглашается на прекращение боевых действий без сдачи Украиной остатков Донецкой области, Украина — без гарантий безопасности, включающих четко прописанный механизм вступления гарантов в войну на ее стороне. По этим двум направлениям идут те самые политические переговоры, которые представители сторон называют трудными, напряженными и перед каждым раундом призывают не ждать новостей и прорывов. 
Получить территории или города без боя, просто продиктовав свою волю, может только очевидный победитель. Поэтому Москве предпочтительнее получить их без сопротивления. На случай отказа Россия очерчивает вариант Б будущего контура победы: она все равно возьмет эти территории, если не на переговорах, то «вооруженным путем». Однако за это время территориальные требования могут увеличиться. 
На поле боя Россия выступает недостаточно убедительно, чтобы украинские вооруженные силы, осознав неизбежность скорого разгрома, согласились бы на отход без сопротивления. Поэтому Россия пытается выиграть войну против гражданского населения больших украинских городов. 
Впервые за годы войны их жители регулярно и надолго остаются холодной зимой без отопления, электричества, воды, канализации, транспорта, лифтов. То же касается украинского бизнеса. Терпение гражданских жителей истончается, местами случаются протесты, несмотря на их повышенную в военное время цену. Другой, более давний предмет недовольства — действия ТЦК
. Однако все эти виды недовольства не конвертируются в требование к правительству капитулировать перед Россией.  
Киев давно готов уступить территории по фактической линии соприкосновения без формального признания их принадлежности России. В нынешних переговорных волнах украинцы впервые всерьез касаются темы ухода из подконтрольных им частей Донбасса. По этому поводу из-за закрытых дверей доносится, что на украинской стороне многие считают: терпение собственных граждан может иссякнуть, и не уступив сейчас, можно потерять больше потом. 
Трамп дает шанс зафиксировать относительно небольшие потери и надежно защитить остальное. Именно на американское давление можно будет списать необходимость уступить. Останется ли такая возможность при другом конгрессе и другом президенте — неизвестно. Часть делегации, которая придерживается этой позиции, связывают с новым главой президентского офиса Кириллом Будановым. 
Другая часть украинского руководства считает, что ни Трамп, ни кто-либо еще не способен дать достаточных гарантий мира. Зато добровольная сдача территорий деморализует армию и общество и речь в итоге пойдет о гораздо больших потерях. Зеленский пытается сшить из этих двух полотен одну позицию. 
Переговоры о территориях идут по трем сторонам треугольника: между украинской и американской делегацией, между украинской и российской — и между российской и американской. По свидетельству американской стороны, украинцы на переговорах проявляют творческий подход. Креативность выражается в том, чтобы найти способ вывести украинские войска из оставшихся частей Донецкой области без полного российского контроля над ними.
Киев предлагает американцам формат особой экономической (и политической) зоны под их управлением. Эта «нейтральная полоса» в Донбассе должна встать в один ряд с другими аналогичными достижениями США: Газой под управлением Совета мира и Зангезурским коридором
между Азербайджаном и Нахичеванским эксклавом (а заодно Турцией) — отданным на 49 лет под управление консорциума с американским контролем и с гордым названием «Дорога Трампа». В Киеве надеются, что на оставленных ВСУ территориях, если до этого дойдет, будет очередная «зона Трампа». 
Американской администрации этот подход может казаться смелым шагом к миру, но московская сторона на переговорах подобным творческим подходом не увлечена. Россия настаивает на признании в Донбассе своего суверенитета и в качестве максимальной уступки говорит, что вместо армии туда войдет полиция и Росгвардия. «Гуляет ветер, порхает снег, / Идут
двенадцать человек». И никаких международных миротворцев. 
Остается американо-российская сторона переговорного треугольника, где Дональд Трамп, Стив Уиткофф или Джаред Кушнер надеются сблизить украинский креативный и российский прямолинейный подходы. Продать России зону Трампа в Донбассе реально только в рамках большой экономической и политической сделки, выходящей за пределы территориального подхода. И только потому, что в Москве надеются, что любая творческая форма ухода Украины со своих территорий — это мягкая версия передачи их России.  
Параллельно с переговорами о территориях стороны обсуждают гарантии безопасности Украине. Эти разговоры Украина ведет с американцами и европейцами. Здесь американцы тоже отчитываются о прогрессе. Всплывшие двадцать восемь пунктов Анкориджа постепенно на этих украинско-союзнических переговорах без России сократились до двадцати и даже меньшего числа. Их важнейшая часть — это гарантии, и они выглядят делом, которое касается Украины и Запада. Это приводит к очень смелым проектам военной помощи Киеву, превосходящим нынешнюю. 
США договариваются с Киевом, как творчески он будет уступать территории, а Киев договаривается с Европой о том, как сразу после прекращения огня в Украине разместят войска европейской коалиции желающих. Также обсуждают, в каком порядке и в какой исчисляемый часами срок западные союзники Украины вступят в войну, если Россия повторит вторжение.
При этом нет никаких свидетельств того, что Москва готова принять демилитаризованную Ривьеру Трампа в Донбассе. Или что она подпишет мир, немедленным следствием которого будет размещение западных войск в Украине. Россия начинала вторжение под разговоры о том, что «если не мы сейчас, то завтра там будут западные войска». Представить, что Путин подписывает мирное соглашение, после которого европейские и турецкие военнослужащие встают на Днепре и у Черного моря, все еще невозможно. Из российской столицы мы слышим ровно обратное: угрозы будущим «европейским интервентам», которые, ступив на украинскую почву, станут «законной целью».
Переговорный процесс идет так, будто Москва в обмен на прекращение войны и территориальные уступки дает западным странам карт-бланш на защиту оставшейся Украины. С Россией договариваются о прекращении огня в обмен на украинские территориальные уступки, а с Украиной о тех же территориальных уступках — в обмен на гарантии безопасности. 
В первом случае исходят из того, что Россия готова остановить войну, если ее вознаградят территориями, а Украина готова частично капитулировать, если ее защитят гарантиями. При этом не вполне ясно, кто и как сводит воедино эти две линии переговоров. Разговор идет словно бы в двух разных комнатах. Впрочем, так он зачастую и идет. 
Общая рамка для переговоров просматривается на политическом и экономическом уровне, которые выходят за пределы украинского урегулирования. Сведением переговоров на экономической платформе в одно целое занимается Кирилл Дмитриев, их политическим обрамлением — Владимир Мединский и МИД РФ, представленный в российской делегации японистом Михаилом Галузиным, заместителем Сергея Лаврова.
После того как на МИД списали провал сделки, якобы уже согласованной на высшем уровне в Анкоридже, на американском направлении Дмитриев практически полностью вытеснил Лаврова и его подчиненных. Лавров не сумел правильно оформить прорыв, якобы достигнутый на Аляске, а еще слишком долго возглавлял антиамериканский курс и персонифицировал антиимпериалистическую борьбу глобального большинства против Запада, явно не близкую Трампу. К тому же Дмитриев — бизнесмен, «такой же», как Стив Уиткофф и Джаред Кушнер, которым отданы американские переговоры по Украине. 
Первоначальная задача Дмитриева — увлечь Трампа материальными выгодами перехода на российские позиции во время переговоров. Или же отвлечь его от продолжения боевых действий параллельно с декоративными переговорами.
Вопреки легенде о всестороннем прорыве в Анкоридже, Трамп и его команда не вполне поверили в обещанные золотые горы и свернули экономическую часть встречи после того, как Путин не согласился прекратить огонь. Поэтому Дмитриеву приходится увеличивать размер золотых гор в надежде, что блеск в конце концов ослепит Трампа и поможет продать мир на российских условиях — или возобновление сотрудничества без мира. 
От «а у нас есть редкоземельные металлы не хуже украинских» до «купим сотни боингов» российские переговорщики пришли к обещанию сделки тысячелетия на 14 триллионов долларов. Сделка
включает и возвращение активов американских компаний, и совместную добычу и транспортировку углеводородов, и восстановление Украины, и авиацию, и туннель под Беринговым проливом. 
И все равно цифра в 14 триллионов выглядит абсолютно фантастической. Это почти половина американского ВВП и чуть меньше шести российских. А также в сотни раз больше, чем прибыль всех западных компаний, ежегодно получаемая на российском рынке до полномасштабной войны (оценка Киевской школы экономики — 18 миллиардов долларов год). 
Наращивание Москвой суммы сделки до мифических масштабов свидетельствует, с одной стороны, об анекдотическом восприятии Трампа в Кремле (не исключено, что в команде Трампа остались люди, все еще способные это заметить), с другой — о том, что инвестиционная привлекательность России не перевешивает потакание ее прихотям.
Переговоры на экономическом треке идут между Москвой и Вашингтоном, в них не участвует ни Украина, ни Европа. Поэтому с их результатом возникает та же проблема, что и с территориальным и военным треками: как конвертировать потенциальную экономическую мегасделку в прекращение войны, если Россия и Украина смотрят на экономический сегмент переговоров по-разному.
Украинцы надеются, что Америка выкупает у России щадящее для нее и не постыдное для Запада завершение войны, а не просто преследует собственную выгоду. Проблема, однако, в том, что, судя по российским заявлениям, в Москве исходят ровно из противоположного: что в Америке преследуют прежде всего собственную выгоду, ради которой принудят Украину и Европу к сдаче на российских условиях. 
И тогда экономические переговоры, в которых была надежда найти увязку для не сведенных друг с другом переговорах о территориальных уступках и о гарантиях безопасности, сами начинают нуждаться в общей рамке, которая сведет их с остальными треками. 
Все воедино должны связать политические переговоры. Однако настоящая цель России сложнее, чем кажетсяОбщей рамкой, где удастся согласовать все противоречия и связать все переговорные нити, призваны стать политические переговоры по широкому кругу вопросов — что-то вроде большой политической сделки. Еще накануне полномасштабного вторжения Россия выставила требования, которые выходят далеко за пределы российско-украинского спора. И она от них не отказалась. Уже тогда Украина была и целью, и средством для достижения чего-то большего. 
После четырех лет и неисчислимого количества жертв результат в несколько тысяч квадратных километров выжженной безлюдной земли, даже приправленный формальным отказом Украины от членства в НАТО, будет выглядеть жалко. 
Единственное, что может спасти положение Путина при невозможности прямо сейчас «вооруженным путем» захватить всю Украину, — это своего рода политический захват. К нему добавляется расширение мирного соглашения далеко за украинские рамки — так, чтобы оно выглядело общеевропейским и даже планетарным. Об этом говорят кремлевские идеологи и эксперты.
Этим занимаются две компании, находящиеся друг с другом в отношениях конкуренции-сотрудничества: АП, публично представленная Юрием Ушаковым и Дмитрием Песковым, и МИД, на переговорах представленный Михаилом Галузиным под историческим надзором Владимира Мединского. В это зонтичное направление собрано все, что осталось от экономики и обмена территорий на гарантии: от запрета на вступление в НАТО до письменного обещания России не нападать на Европу — или угроз нападать, если она себя неправильно поведет. Но главное, что находится в этой переговорной папке, — это смена украинского режима. 
Фронтмен политического трека Галузин накануне женевского раунда переговоров даже повторил, что «Россия готова обсуждать возможность введения на Украине внешнего управления под эгидой ООН», хотя ей никто и не предлагал. Напротив, когда Путин впервые выступил с этим предложением в марте 2025 года — для убедительности с борта ядерной подлодки, на всякий случай оставшейся над водой у причала, — ни Трамп, ни генсек ООН Антониу Гутерриш, незадолго до того побывавший на саммите БРИКС в Казани, не стали даже комментировать диковинный замысел. Идея по самым широким меркам выглядела цинично: сначала мы разрушаем страну, а потом говорим, что она не справляется. К тому же Трамп не большой энтузиаст ООН. 
Возвращение к, казалось, вброшенной наудачу и забытой теме внешнего управления не только показывает, что верящий в свой гений Владимир Путин не бросает даже самых абсурдных замыслов (по этой причине российским переговорщикам приходится истаптывать очередную пару железных сапог на уже вытоптанных полях «демилитаризации» и «денацификации»). Это возвращение также демонстрирует конечную цель политической части украинских переговоров — смену украинского руководства, или, как говорят в России, режима Зеленского. 
После четырех лет ежедневного отождествления российских участников СВО с советскими защитниками родины, а Украины — с нацистским агрессором, затруднительно завершить войну даже с территориальными приобретениями, если в Киеве сохранится нынешняя демонизированная власть. 
Однако жертвы и унижения войны усилили не мифические пророссийские силы в Украине, а выдвинули на первый план управленцев и политиков, которые готовы продолжать сопротивление. При этом законы о российском и русском языковом присутствии только ужесточились. 
За четыре года обороны Украина превратилась в хорошо вооруженного и опытного военного противника без малейших сантиментов по отношению к РФ. Поэтому смена первого лица Москве кажется уже недостаточной. Речь идет о нейтрализации украинской государственности в ее нынешнем виде в рамках более широкого соглашения по безопасности, где Украине предпишут новые «правила жизни». А прописывание правил извне — это, по сути, и есть внешнее управление. Российская сторона добавляет ООН не только для ауры международной законности, но и потому, что как член Совбеза Россия будет держать в руках один из рубильников этого процесса. 
Быть участником процессов внутри Украины и, шире, Европы и есть настоящая задача, поставленная перед российским политическим блоком на переговорах. На это нацелено периодически высказываемое требование Москвы попасть в число стран — гарантов послевоенной украинской безопасности. Россия тут мыслит будущее на манер кипрского урегулирования, где участники борьбы за Кипр — Греция, Турция и Великобритания — были записаны гарантами статус-кво с правом вооруженного вмешательства. А затем, когда на Кипре в 1974-м произошла попытка военного переворота, Турция на правах гаранта отправила войска и, по сути, аннексировала треть острова. 
Пребывание в числе гарантов превратит Россию в карающий меч над украинским обществом, а при удобном стечении обстоятельств даст право на вооруженное вмешательство и дальнейшие аннексии. Повисанию меча должно предшествовать формирование тех самых правил, нарушение которых повлечет его падение на неразумные головы. Они занесены в перечень российских внутриполитических требований к Украине по вопросам языка, церкви, СМИ, истории войны и проведения выборов.  
Как и в других переговорных треках, итогом политического урегулирования Москва видит не размежевание, после которого насытившаяся Россия отползает с добычей (а Украина в целом сохраняет свободу внутренней и внешней жизни под защитой гарантов), а записанный на бумаге механизм дальнейшего вмешательства в украинскую внутреннюю и внешнюю политику. Начинать эту новую жизнь предлагается уже сейчас — с выборов, которые надо провести перед, а не после завершения войны. И уже по их итогам Россия решит, прекращать ли боевые действия. 
Почему стороны никак не согласятся на мир? И как долго это может продолжаться?В начале 2026 года война дается обоим участникам тяжелее, чем раньше. Не только украинские города впервые надолго остаются без света, тепла и воды, но и российская экономика, а вместе с ней население, больше не может гордиться, что санкции и боевые действия пошли ей только на пользу. 
Обе воюющие страны испытывают трудности с пополнением личного состава. Меньше чем за год в России заблокировали вотсап и перешли к телеграму, а заодно приняли закон, позволяющий выключать любую связь по требованию ФСБ. Эти меры двойного назначения подходят и для скорого мира, непопулярного у сторонников настоящей русской победы, и для очередной мобилизации и жестких экономических ограничений. 
Миротворчество Трампа, в которое, он, похоже, наигрался, теперь попадает в более благоприятную среду. Оно и раньше срабатывало там, где конфликт уже так или иначе исчерпал себя, как после обмена ударами между Индией и Пакистаном, которые они не собирались продолжать, военных успехов и при этом политического тупика Израиля в Газе, победы Азербайджана в карабахской войне. 
С российской стороны признаки исчерпания принимают вид бюджетного дефицита, новых налогов, срезания гражданских бюджетов, военных сборов с бизнеса, роста цен, кризиса на рынке труда, витальностью которого полтора года назад принято было гордиться, новых ограничений и репрессий даже для лояльных. В Украине — серьезного обсуждения территориальных уступок и проведения выборов до подписания мирного соглашения — вместе с референдумом об уступках России. 
Однако российские переговорщики видят в украинской гибкости то, что Трампу наконец удалось продавить Зеленского и надо «дожать и добить», как Путин выразился год назад, не сходя с подводного крейсера. Возникает эффект сообщающихся сосудов. Как только украинская позиция идет вниз под напором европейских просьб и американских требований, столбик российских требований поднимается вверх. 
К тому же российское руководство разрешило себе произвольно ужесточать переговорную позицию после кампании об атаке на дворец Путина. Кампания провалилась, но выданное себе самим разрешение никто не отзывал.
В Украине многие боятся, что если сейчас не обменяют уступки на лучшие из возможных условий, то после завершения войны о ней забудут, как почти забыли о Боснии или Косово. Поэтому предпочитают жестко торговаться и включать в пакет как максимально возможную помощь для восстановления, так и самые обязывающие гарантии с членством в ЕС.
Путин хоть и уверен, что ведет разговор с сильной позиции, на деле исходит из того же, что и украинцы. В Москве вполне обоснованно подозревают, что за четыре года превратили войну в свой важнейший актив, в свою главную валюту, за которую надо получить как можно больше. Страх обесценивания этой валюты после завершения боевых действий подталкивает Россию к максимизации требований даже больше, чем Украину. Российские переговорщики стараются набить мешок с товаром по полной — от новых территорий и изменения украинских законов до отступления НАТО к военным границам 90-х и отмены всех санкций. 
Адресат доставки мешка (Кремль) все еще не может определиться, нужна ли ему вообще трансакция или еще немного — и он, подобно Ларисе Долиной, останется и с квартирой, и с деньгами. Путин опасается не дождаться краха Украины, который может ждать за углом. Вдруг он сейчас подпишет сделку и тем самым спасет врага от неминуемой гибели. 
В итоге на пятый год войны нити переговоров не сплетены в главное, ради чего их вообще вьют, — в единый узел. Военная нить пока выглядит прочнее, но за нее можно потянуть только после того, как ее привяжут к территориальной. Соглашение о территориях, в свою очередь, зависит от успеха рамочных экономического и политического блоков, а там переговоры пока не сведены друг с другом и вообще идут в разных комнатах. Россия не собирается обменивать Украину на уступки — она хочет получить уступки вместе с Украиной. Это логика не обмена, а приращения. Не вместо, а вместе. 
Возможность прорыва украинские и американские переговорщики возлагают на общую встречу. Зеленский предлагает ее давно, а после февральского женевского раунда Уиткофф «допустил» скорую встречу Путина, Зеленского и Трампа. Но для кремлевских руководителей встреча с противниками — это легитимация, поднятие заведомо низших на свой уровень. К тому же оба — и Трамп, и Путин — пока не связывают свое возможное участие в саммите с конкретными соглашениями о мире.
Путин тянет в ожидании прорыва на фронте или большой сделки — чтобы Трамп отдал ему в обмен на уступки в Украине нечто большее, чем сама Украина. А если не отдаст, конфликт можно вывести за рамки украинского. Путину, который не получил своего после долгой кровопролитной войны, может быть проще спрятать провал в эскалации конфликта. Риск усугубляется тем, что его американский партнер по глобальным амбициям, не добившись собственного заявленного величия, может пойти тем же путем.