Даже если вы никогда прежде не слышали имени Юргена Хабермаса, вы точно знаете его идеи. Они повлияли на то, как мы говорим и думаем об очень многих вещах. Более того, до известной степени они вошли и в практику — прежде всего политическую. Хотя бы в качестве утопических ориентиров.
Хабермас принадлежал (хоть и с серьезными оговорками) к так называемой Франкфуртской школе — группе ученых и философов, которая сложилась еще в 1930-е годы в Институте социальных исследований Франкфуртского университета. Эта школа разработала критическую теорию.
Франкфуртцы были марксистами. Одна из центральных идей Маркса состояла в том, что общество всегда делится на эксплуататоров и эксплуатируемых: рабовладельцев и рабов, феодалов и крестьян, буржуазию и пролетариат. Основа этого разделения — экономическая: одни владеют средствами производства (землей, заводами и так далее), другие должны на них работать. Главное их отличие — это механизм, при помощи которого эксплуататоры принуждают эксплуатируемых к труду: при рабовладении и феодализме — прежде всего насилие, при капитализме — зарплата.
Эти экономические отношения — базис любого строя. А есть еще надстройка — набор практик и институтов, которые маскируют механизмы принуждения, делают их более сносными для эксплуатируемых и тем самым облегчают эксплуататорам контроль над ними. Это, например, традиции («так принято», «всегда так было»), религия («Бог установил такой миропорядок»), а также идеология и политика. Скажем, «буржуазная демократия» — это когда вроде бы есть дебаты и выборы, у эксплуатируемых масс есть ощущение, что кто-то во власти представляет их интересы и они могут на что-то повлиять, но фактически господство буржуазии остается незыблемым.
Франкфуртская школа значительно развила идеи Маркса. Ее теория называется «критической» не потому, что кого-то или что-то критикует, — хотя критикует она много кого и много что. Первоначально имелось в виду критическое — очень пристальное и вовлеченное — изучение того или иного вопроса. Именно поэтому классическая работа Иммануила Канта названа «Критика чистого разума», а у «Капитала» Маркса есть подзаголовок «Критика политической экономии».
Датой рождения критической теории считается 1937 год. Франкфуртская школа в это время находилась в изгнании: Институт социальных исследований Франкфуртского университета во главе с философом Максом Хоркхаймером покинул Германию после прихода Гитлера к власти — и его принял Колумбийский университет в Нью-Йорке. Там Хоркхаймер опубликовал статью-манифест «Традиционная и критическая теория».
В ней он развивал еще одну идею Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его
». Хоркхаймер, как в свое время Маркс, отверг представление о науке и философии как о бесстрастных наблюдателях. Он настаивал, что они должны не просто постигать мир, а еще и объяснять его людям — и тем самым давать им возможность его изменить.
Между прочим, эта мысль стала основой современного определения идеологии. Например, согласно Британской энциклопедии, идеология — это «система идей, которая стремится одновременно объяснить мир и изменить его».
Хоркхаймер и его последователи старались «постигать, объяснять и менять» в первую очередь капиталистическое общество. И прежде всего — разоблачать надстройку, то есть систему идей и практик, которые маскируют эксплуататорский характер этого общества. Потому что американцы, похоже, всерьез верили, что у них есть настоящая демократия и настоящая справедливость.
Маркс предупреждал, что это может произойти: школьная индоктринация и буржуазная пропаганда могут одурманить пролетария до такой степени, что он перестанет осознавать собственные интересы и станет добровольным защитником буржуазного строя. Впоследствии, уже после смерти Маркса, Фридрих Энгельс назвал это «ложным сознанием».
Вот, например, школа. С детских лет людей дисциплинируют: сидеть тихо, слушать что говорят, выполнять задания, соответствовать навязанным требованиям и получать за это оценки. «Так принято», «все так делают», «всегда так было». Исподволь закладываются представления о том, как следует жить в обществе, как приказывать и подчиняться, как стать успешным или неудачником.
Или вот реклама. Чтобы повысить продажи товара (и, соответственно, прибыль буржуазии), она предлагает образ успеха и «крутизны»: хочешь быть таким же классным, как ковбой Мальборо или красивые молодые люди, которые «хотят угостить мир колой», — покупай соответствующие сигареты и газировку. Реклама формирует желания.
Все это до такой степени само собой разумеется, что трудно даже задуматься, почему все устроено именно так. Так и складывается «ложное сознание». Это скрытый механизм власти. Обнаружить его — первый шаг к тому, чтобы его взломать или сломать — и продвинуться к более справедливому устройству общества.
Эту миссию и взяла на себя критическая теория. Вскоре у нее появилось множество специализированных отраслей: критическая расовая теория, критическая гендерная теория, постколониальная теория, критические теории права, медиа, технологий и многого другого. Их общий смысл в том, что не бывает никаких нейтральных социальных феноменов — в них всегда «зашиты» ценности, они всегда обслуживают чьи-то интересы, в них всегда сокрыты механизмы власти.
Хоркхаймер и его ближайшие сподвижники — первое поколение Франкфуртской школы — были пессимистами. Это были немцы, которые родились на рубеже XIX—XX веков и пережили даже не один, а несколько крушений привычного мира и всех надежд: Первую мировую войну, гиперинфляцию
, революцию
, Великую депрессию
, нацизм, Вторую мировую, оккупацию и раздел Германии.
Оставаясь марксистами, они уже всерьез не верили ни в революцию, ни в прогресс. В советской модели как альтернативе капитализму они разочаровались еще в 1930-е годы — из-за коллективизации, репрессий и культа личности Сталина. А после жестокого подавления советскими войсками антисоветского восстания в Венгрии в 1956-м они убедились, что и без Сталина эта модель остается репрессивной и империалистической.
Их «критика» чем дальше, тем больше напоминала брюзжание.
Вот тут-то и появился Юрген Хабермас со своей радикальной ревизией критической теории.
В чем состоит центральная идея Хабермаса и как он ее сформулировалВ 1950 году Институт социальных исследований вернулся из изгнания и вновь обосновался во Франкфуртском университете. Хоркхаймер стал ректором университета, а директором института — его сподвижник Теодор Адорно. В 1956-м Адорно взял своим научным ассистентом 27-летнего философа с дипломом Боннского университета Юргена Хабермаса.
У Хабермаса был непростой жизненный опыт. Во-первых, он родился с расщеплением нёба
(«волчьей пастью»), в детстве перенес две тяжелые операции — и заметные дефекты речи у него остались на всю жизнь. Во-вторых, его отец был нацистом, некоторое время служил комендантом в оккупированной Франции, побывал в плену у американцев. Сам Хабермас даже успел повоевать в составе гитлерюгенда в качестве зенитчика. Его уже должны были призвать в вермахт — но тут Германия наконец сдалась.
Во Франкфурте у Хабермаса не заладилось. Он почти сразу стал конфликтовать с Хоркхаймером. Вот лишь один пример. Хабермас с группой коллег взялся исследовать политические интересы студентов — одновременно будучи активным участником университетских протестов, в особенности против милитаризации Западной Германии и размещения там американского ядерного оружия. Он выяснил, что большинство студентов политически пассивны, мало интересуются социальными проблемами, ориентированы на карьеру и личный успех — и, попросту говоря, хотят, чтобы их оставили в покое.
Хоркхаймеру все это так не понравилось, что он даже на несколько лет задержал публикацию монографии Хабермаса и соавторов. Его претензии были не академическими, а политическими: исследователи доказали, что молодым немцам в массе свойственно «ложное сознание», — и публикация сыграет на руку как коммунистам, так и фашистам.
В конце концов Хабермас покинул Франкфурт и защитил диссертацию в Марбурге. Потом Адорно убедил его вернуться и помирил с Хоркхаймером. Вскоре отец-основатель окончательно ушел на пенсию. Адорно надеялся, что Хабермас станет лидером второго поколения Франкфуртской школы.
Макс Хоркхаймер (слева) и Теодор Адорно. На втором плане крайний справа — Юрген Хабермас. Кампус Франкфуртского университета, 1964 год
Wikimedia Commons
Но этого не произошло — по крайней мере тогда. У Хабермаса уже были другие исследовательские интересы — и он вовсе не собирался продолжать традиции Хоркхаймера и Адорно.
В 1962 году — как раз в тот период, когда Хабермас на время покидал Франкфурт, — он издал книгу «Структурная трансформация публичной сферы». Понятие «публичная сфера» ныне навязло на зубах — а ввел его именно Хабермас. И это лишь один частный пример того, как он повлиял на тех, кто его никогда не читал.
Публичная сфера — это пространство, где люди могут свободно обсуждать важные темы и обмениваться мнениями. На Западе она сложилась в XVIII веке и состояла из кофеен, клубов, кружков, салонов, а также газет. В ХХ веке, благодаря радио и телевидению, она охватила практически все общество. Но одновременно произошла та самая «структурная трансформация»: ныне подавляющее большинство участников публичной сферы — лишь пассивные потребители информации, а государство и крупный бизнес с ее помощью могут ими манипулировать. Теперь это еще один скрытый механизм власти.
Хабермас всерьез увлекся изучением публичной сферы и феномена общественного диалога. После смерти Адорно в 1969-м он отказался стать директором Института социальных исследований, а вслед за тем заявил другим «франкфуртцам», что разрывает связи со школой, и уехал в Мюнхен работать в Обществе Макса Планка
.
Там Хабермас написал и в 1981 году опубликовал двухтомную «Теорию коммуникативного действия». Он в общем принимал исходный посыл критической теории, что общество держится на нормах, которые генерируются скрытыми механизмами власти и кажутся сами собой разумеющимися. Но добавил еще одну «несущую конструкцию» — общение между людьми.
Классическая критическая теория — та, которую сформулировало первое поколение Франкфуртской школы, — видела любое социальное действие как инструментальное: человек делает что-то, чтобы получить определенный результат. Рабочий работает, чтобы получить зарплату, капиталист инвестирует, чтобы получить прибыль. Эксплуатация человека человеком — это чистейший пример инструментального действия.
Хабермас полагал, что, помимо инструментальных, бывают еще коммуникативные действия. Скажем, случается стихийное бедствие. Люди собираются, чтобы обсудить его, и договариваются о совместных действиях: организовать спасательные работы, сбор и доставку гуманитарной помощи. Или жители какой-то местности узнают, что у них под боком собираются устроить свалку и свозить на нее мусор из далекого богатого города, — они опять же собираются, обсуждают и договариваются о совместном действии — протесте.
Коммуникативное действие нацелено не только и даже не столько на результат, сколько на достижение взаимопонимания и обнаружение общего интереса. Даже не так важно, насколько успешной была спасательная операция и удалось ли предотвратить появление свалки. Главное — что состоялось коммуникативное действие: люди, несмотря на свои различия, объединились и стали сообществом.
С точки зрения классической критической теории есть только один способ, чтобы пострадавшие от стихийного бедствия люди своевременно получали необходимую помощь. Надо свергнуть несправедливый строй, при котором чья-то прибыль оказывается важнее благополучия людей.
Теория Хабермаса на этом месте вносит важнейшую поправку: несправедливость исправима. Чтобы от нее избавиться, необязательно низвергать всю систему. Можно собраться, поговорить, выявить общие интересы — и найти решение. Факт диалога важнее самого решения. Даже если лично вас решение не устраивает — вас к нему не принудили. Вас спросили, выслушали, ваше мнение учли. Так формулируется «общая воля», которая отличается от «воли большинства» тем, что поверх частных разногласий она направлена на «общее благо» (это все термины Жан-Жака Руссо, к которым прибегал Хабермас). Хороший спор — это такой, из которого никто не выходит прежним.
Какие жизненные и политические выводы делал Хабермас из своей теорииХабермас, конечно, был атеистом. И его беспокоила философская проблема, выраженная знаменитой остротой, которую приписывают Вольтеру: «Бога нет, но не говорите об этом моему слуге, а то он меня ночью зарежет». Откуда могут взяться общеобязательные моральные правила, если нет высшего авторитета, который их установил?
Решение Хабермаса — предсказуемо — состояло в том, чтобы поговорить об этом. Есть знаменитый категорический императив Канта: прежде чем что-то сделать, спроси себя: «Хочу ли я, чтобы все люди в мире поступали так же?»; если нет — это аморальный поступок. Хабермас переформулировал так: «Моральная норма действительна только, если последствия ее соблюдения всеми для интересов и ценностных ориентаций каждого человека могут быть совместно приняты всеми, кого она касается — без принуждения».
Проще говоря, абсолютная моральная норма — это то, о чем люди договорились; она определяется той же общей волей. Такой подход получил название дискурсивной этики, то есть этики, основанной на обсуждении и подвижном консенсусе, а не на каком-либо раз и навсегда зафиксированном авторитете.
В 1984 году состоялось второе возвращение Хабермаса во Франкфурт — он возглавил кафедру философии и социологии. Там он и закончил свою академическую карьеру, выйдя на пенсию в 1994-м.
Хабермас шутил, что его неослабное внимание к общению, диалогу и убеждению связано с его личными трудностями, вызванными дефектом речи из-за расщепления нёба. Тем не менее он регулярно подавал пример, вступая в публичные споры по разным поводам.
Самый знаменитый случай — так называемый спор историков 1986–1987 годов. Это была полемика нескольких немецких публичных интеллектуалов на страницах крупнейших газет — в основном Frankfurter Allgemeine Zeitung и Die Zeit — по вопросу о том, следует ли «подводить черту» под ужасающей немецкой историей ХХ века, прежде всего под проблемой нацизма и холокоста. Эту полемику впоследствии собрали в книгу объемом в 400 страниц. Она была полна как утонченного философствования, так и личных нападок. Нам придется все сильно упростить.
Главными участниками спора были Хабермас и консервативный историк Эрнст Нольте. Инициатором спора был Нольте, который опубликовал статью под заглавием «Прошлое, которое не хочет проходить». Ее главная идея сводилась к тому, что немцам следует перестать уделять чрезмерное внимание нацистской эпохе и терзаться вопросами о коллективной вине и ответственности. Мол, первая половина ХХ века вообще была эпохой тоталитаризма и геноцида. Период двух мировых войн Нольте определял как «всеевропейскую гражданскую войну». Среди множества кровавых режимов этого времени нацизм был самым кровавым — но лишь одним из. Пора уже «проехать».
Хабермас же настаивал: нацизм — это уникальное явление мировой истории. Он не может быть сопоставлен ни с какими другими репрессивными режимами. И дело не в «сравнительной кровавости». В СССР и позже в Китае бóльшая часть жертв тоталитаризма — это не те, кого расстреляли или повесили, а те, кто умер от голода, холода и переработок из-за коллективизации, депортаций и гигантских «строек социализма» в чистом поле. А нацисты целенаправленно и методично индустриализировали массовые убийства. Освенцим, Треблинка, Собибор, Майданек, Дахау — это огромные заводы по переработке людей в трупы. И нацисты постоянно искали способы их рационализировать, повысить «производительность».
И тот факт, что это случилось именно в Германии, нельзя просто «проехать». Разговор о том, было ли произошедшее закономерным результатом именно немецкой истории и именно немецкой культуры, необходим и должен продолжаться. Сам факт, что этот разговор идет, ценнее любого итога, к которому он может прийти. Это и есть коммуникативное действие — формирование новой немецкой идентичности.
Во время «спора историков» Хабермас сформулировал идею «конституционного патриотизма» — приверженности демократии и правам человека, верности государству как их гаранту — в качестве альтернативы традиционному национализму «крови и почвы»
. Эта идея, как и многие другие идеи Хабермаса, в 1990-е годы стремительно покорила западный мир.
Когда сейчас говорят о «мировом порядке, основанном на правилах» — это отсылка (как правило, неосознанная) именно к Хабермасу: собраться, поговорить, поспорить, всех выслушать, учесть все интересы, пойти на компромиссы, прийти к консенсусу — так должны работать и государство, и весь мир. По крайней мере, в теории. И это теория Хабермаса.
За 96 лет своей жизни Хабермас успел увидеть, как его концепция общественного диалога стала консенсусом, проникла в политическую практику и повседневную жизнь — и как впоследствии этот консенсус стал рушиться. В последние несколько лет мир перестал даже делать вид, что стремится к этому идеалу. На склоне дней мир подвел Хабермаса.