Новая война на Ближнем Востоке идет уже больше месяца, однако Иран далек от поражения. Угроза со стороны США и Израиля привела к мобилизации общества в стране, а идеология революционного исламизма, похоже, получила новую жизнь. Вдобавок Исламская республика перешла на рельсы военного времени с соответствующей логикой принятия решения. А это значит, что радикализация будет происходить не только во внешней политике, но и во внутренней. Как она выглядит и чему может привести — в тексте для «Медузы» — рассуждает востоковед и автор книги «Всем Иран» Никита Смагин.


Исламская Республика претерпевает внутреннюю трансформацию в ситуации невиданного для системы стресса и экзистенциальной угрозы. С одной стороны, очевидно, что власть не рушится под гнетом обстоятельств: на смену убитым военным и политикам приходят новые люди, внешняя угроза консолидирует лоялистов, военные действия не прекращаются. С другой стороны, изменения такого типа не могут проходить бесследно, меняя сами основы конфигурации власти.
Последние умеренные политики были отодвинуты от принятия решений в Иране еще до начала военных действий. Консерваторы во власти последовательно выдавливали реформистов из ключевых органов с конца 2010-х. Их как значимой политической силы в Иране не существовало как минимум с начала 2020-х. При этом в январе этого года во время подавления протестов под домашний арест, похоже, попали бывший президент Хасан Рухани и бывший министр иностранных дел Мохаммад Джавад Зариф. Они никаких постов не занимали, считались людьми системными, но все-таки относились к лагерю реформистов. Поэтому их также на всякий случай решили нейтрализовать.
Формально к реформистам относится действующий президент Масуд Пезешкиан. Однако он, похоже, имеет минимальное влияние на принимаемые решения. Показательна история с ударами по Турции и Азербайджану в начале марта 2026-го, после которых Пезешкиан принес соседним государствам свои извинения. Сразу после этого среди членов Корпуса стражей Исламской революции (КСИР) зазвучало недовольство такой позицией. В итоге уже на следующий день Пезешкиан отказался от своих слов, указывая, что его заявления были «неправильно истолкованы врагом, стремящимся посеять раздор с соседями».
Так что на момент начала ударов США и Израиля от фракции условных системных либералов в Иране уже ничего не оставалось. Но были так называемые прагматики. Это консерваторы, которые также скептически настроены к Западу и большим свободам для граждан, но считают, что порой уступки и компромиссы необходимы, дабы система не рухнула в критичной ситуации. Символом такого типа политиков был секретарь Высшего совета национальной безопасности Ирана Али Лариджани.
На конец февраля он был одним из немногих оставшихся прагматиков у власти, а 17 марта его убили. Вопросы о влиянии этой фракции отпали сами собой.
Остаются силовики, влияние которых кратно возросло. Так, самой влиятельной фигурой среди оставшихся в живых считается спикер иранского парламента Мохаммад Багер Галибаф. Это бывший военный, тесно связанный с КСИР. 
Тот же тренд закрепило избрание нового верховного лидера — Моджтаба Хаменеи всегда считался фигурой близкой к КСИР. Показательно и избрание нового секретаря Совбеза — им стал Мохаммад-Багер Зольгадр. В отличие от Лариджани, который все-таки олицетворял гражданских во власти, этот человек кадровый военный и бывший офицер КСИР.
В результате Корпус стражей Исламской революции из органа, которых защищал режим, превращается (или уже превратился) в орган, которые формирует режим. При этом сами силовики не только не чувствуют себя в безопасности, но и в общем-то знают, что в любой момент могут быть убиты. А это затрудняет выработку и реализацию какой-либо внятной стратегии. При этом КСИР — это не просто военные, но еще и исламисты. Идеология играет для них не последнюю роль.
Таким образом, нынешний Иран движется в сторону «гарнизонного государства» — образования фактически единственной задачей которого остаются военные действия. И этой парадигме подчиняется вся текущая политика. 
Такие перемены обозначают значительный сдвиг в структуре Исламской Республики, поскольку она с начала 1990-х не походила на военный лагерь, заточенный на бесконечную битву с врагами. Безусловно, идея сопротивления империализму и экспорт исламской революции продвигались как условная цель, однако на деле после ирано-иракской войны
правящая элита всячески избегала прямых военных столкновений с противников, стараясь отодвинуть потенциальную линию фронта к дальним рубежам. Отсюда поддержка «Хизбаллы», ХАМАС, режима Башара Асада и иракской милиции
. 
При этом главной и с большим запасом статьей расходов всегда была социальная политика (пусть и весьма неэффективная). На нее стабильно приходилось больше
50% от всех расходов. Ключевые посты во власти в большинстве случаев занимали гражданские. Теперь же происходит абсолютная максимизация военной цели, которая накладывается на идеологию революционного исламизма. 
Одной из центральных идей с момента создания Исламской Республики был концепт шахидов — то есть мучеников, погибших за правое дело. Прежде всего, она сыграла важную роль в годы ирано-иракской войны в 1980-е. Тогда жертвенность иранских солдат помогла защитить республику от превосходящей технически армии Саддама Хусейна. Улицы и площади в страны начали называть в честь выдающихся шахидов, повсюду появились портреты героев, павших в боях с врагом.
Однако в последние десятилетия идея мученичества за правое дело в Иране постепенно размывалась. Конечно, на баннерах городов размещали изображения пограничников, убитых в перестрелках с курдами или белуджами
, и бойцов КСИР, погибших в Сирии. Но для рядового иранца эти истории представляли мало интереса. Время выглядело мирным, а то что где-то на границе или за много километров от Ирана кто-то погибает, сражаясь за не самые понятные обывателю цели, не сильно впечатляло людей. Их куда больше интересовали вопросы бытовые, вроде цен на продукты в Иране и безработицы. 
Власти, конечно, пытались актуализировать эту концепцию. Так, в 2020 году к шахидам причислили врачей и медсестер, погибших от коронавируса во время пандемии. Также шахидами признали всех жертв сбитого «боинга» компании «Международные авиалинии Украины». Его сбили, вроде как, по ошибке силы иранской ПВО в начале 2020 года. По официальной версии, военные опасались удара США и приняли мирный самолет за крылатую ракету. Тогда погибли 176 человек: в основном иранцы, летевшие в Канаду с пересадкой в Киеве.
В общем, Исламская Республика пыталась что-то сделать, но работало это плохо. Никакие шахиды людей особо не интересовали. Единственное исключение — это глава спецподразделения «Кодс»
Касем Сулеймани. Его по приказу Трампа убили американской ракетой в начале 2020 года. Проводить его собрались десятки тысяч людей в разных городах Ирана. 
Теперь же на фоне ударов концепция мученичества за правое дело возрождается сама собой. Убитые представители военно-политического руководства Ирана становятся ролевой моделью для других, приходящих на их места. Сопровождается все это мрачным фатализмом. Показательно видео, где народ выходит на провластный митинг в Тегеране, и где-то поблизости прилетает ракета. Люди восторженно кричат «Аллах Акбар» на фоне клубов дыма.
Идея жертвенности идет еще дальше, поскольку ради сопротивления и борьбы за идеалы революции можно жертвовать не только собой — но и другими. Все больше свидетельств, что иранские военные размещают свою технику и пункты сбора в школах, используя их качестве живого щита. В то же время полиция и военные в Иране часто ездят на обычных автобусах без какой-либо атрибутики. А военные автомобили с пулеметами и КПП они прячут под мостами и городскими развязками.
Максимизация военной парадигмы в сочетании с возрождением революционного исламизма и идей мученичества создает устойчивую структуру для сопротивления в условиях войны. Причем в отличие от времен ирано-иракской войны, нынешнее возрождение воинственной идеологии происходит без всякого энтузиазма простых людей. Рядовой иранец остается скорее равнодушным к религии и идеям Исламской Республики, а поддерживающие власть — это относительно небольшая прослойка лоялистов.
Более того, приближенные к Исламской Республике еще больше отдаляются от обычных граждан, поскольку имеют особый доступ к некоторым сервисам. Показательная история с интернетом. У обычных граждан Ирана его нет — совсем. Вы можете попробовать привезти терминал Starlink. Но это уголовно наказуемое дело: от шести месяцев за хранение и использование вплоть до смертной казни за контрабанду.
При этом у чиновников Исламской Республики интернет есть. Им, наряду с представителями государственных СМИ, выдаются так называемые белые SIM-карты, которые предоставляют неограниченный доступ в интернет. Когда министра иностранных дел Ирана Аббаса Арагчи спросили, почему он может общаться через Zoom, тогда как его соотечественники лишены доступа к интернету, он ответил: «Потому что я — голос всех иранцев. Я защищаю их права». Вероятно, этот водораздел будет нарастать. Сначала интернет, а дальше, возможно, приоритетное обеспечение продовольствием.
Разумеется борьба с внутренним врагом не ограничивается отключением его от интернета. Полиция Ирана 10 марта уже заявила, что выходящие на улицы люди больше не будут считаться протестующим, а будет рассматриваться как «враг». Причем уже сейчас власти рассылают жителям СМС, которые прямо предупреждают о последствиях в случае протестов. «Злой враг… снова стремится посеять страх и хаос на улицах. Его ожидает удар сильнее, чем 8 января
», — говорится в таких сообщениях. 
Некоторые примеры новых реалий военного времени видны уже сейчас. Так, на во время традиционного перед Ноурузом праздника огня «Чаршанбе сури» в ночь на 18 марта в Тегеране разгоняли тех, кто прыгал через костры с антиправительственными лозунгами. А недавно появились видео, как вооруженные люди в Тегеране стреляют из автоматов по окнам тех, кто выкрикивает слоганы против властей. Последнее свидетельствует о существенном сдвиге в допустимости, поскольку скандирование речовок из окон дома — это один из немногих безопасных способов протеста последних лет.
Таким образом, Исламская Республика все больше превращается в осажденную крепость, окруженную двумя рядами врагов. Внешний контур в лице агрессора (США и Израиля), и внутренний контур — в лице собственного нелояльного населения. 
При этом сама крепость не только не развалилась, но даже идеологически укрепилась и доказала себе и окружающим устойчивость институтов военного времени.
Главная же проблема гарнизонного государства в способности решать гражданские задачи. Здесь проблемы будут неизбежно нарастать: из-за разрушения инфраструктуры, приоритетного распределения ресурсов в пользу вопросов безопасности и поддержки лоялистов, а также снижения уровня компетентности руководящих кадров. 
При этом вспышка народного недовольства — которая рано или поздно точно возникнет — будет сопровождаться новыми еще более жесткими подавлениями. Все согласно правилам военного времени.