«Политическая. Как выжить в из России» — новая книга активистки, художницы и участницы Pussy Riot Марии Алехиной, которая вышла в издательстве «Медузы». Алехина рассказывает о последних мирных годах жизни в России и начале полномасштабной войны в Украине. Тогда ей все-таки пришлось покинуть Москву, хотя она этого совершенно не хотела. Специально для «Медузы» с Марией Алехиной поговорила журналистка Олеся Герасименко (которая написала один из самых интересных текстов об Алехиной) — о книге, вынужденной эмиграции, бисексуальности, религиозности, мести, семье и любви.


— Да, это она. Тусовкой это, правда, назвать сложно.

— Без Оли Борисовой и Эмили Эклес я бы ее, наверное, не написала. Эти два человека прошли со мной весь путь сбора книги. Оля — наша участница Pussy Riot, мой суперблизкий человек уже 11 лет. Эмили — одна из редакторов первой и переводчица обеих книжек. Она британка, бунтарь из аристократической семьи. В 90-е жила в Воронеже в общаге «Билингва», хорошо знает русский… 
А почему важно было дописать… Я этого очень хотела. Хотела, чтобы все, что собрано в этой книге, было собрано. И чтобы по возможности ничего не потерялось. А почему я думала, что не напишу? Потому что было очень больно это собирать.


— Ты хочешь, чтобы я тебе коротко ответила?

— Потому что я невыносимый человек.

— Мы сидели в камерах, где положено сидеть не больше 15 суток
. За 15 суток можно сделать много всего интересного. Как в эротическом плане, так и в плане скандала. И у нас был один, наверное, большой скандал.

— Ровно по этому: кто-то хотел уехать, кто-то хотел остаться.

— Назовем это отъездом.

— Это то, что сейчас люди привыкли называть вынужденной эмиграцией. Слово «вынужденная», наверное, срезать неправильно. Я никогда не хотела уезжать.
Мы говорим о лете 2021 года. Редкие новости о том, что существуют какие-то скопления войск, проскакивали с весны, но они были единичными. Такие новости пройдут мимо тебя, особенно если ты находишься в уголовном деле.
Вся арестная «карусель», на которой прокатились участники Pussy Riot, была летом, и большинство ребят были вынуждены уехать летом 2021 года. Уматывали от полиции на машинах в аэропорт, буквально отрываясь от сопровождения.
Ни я, ни Люся тогда не уехали. В основном, конечно, она не уехала из-за меня. Она хотела уехать. Люся не очень понимала, что это такое — быть здесь. А у меня жизнь с 2017 года состояла из туров по Западу, Европе, Америке и так далее, из сбора денег на политзаключенных и возвращения домой, придумывания всяких протестных вещей. Я понимаю, что это микровклад, но мне это важно. Важно, что я могу своими глазами увидеть и почувствовать, записать и дать другим людям прожить происходящее в стране.

— Получается, да. Я не знаю… О, господи! В общем, строить второй дом я не делала попыток. Я до сих пор этого не сделала. Если мы не считаем спектакль «Riot Days», потому что это шоу — мой дом и моя жизнь. Хотя на концерты к нам приходит 95 процентов иностранцев. Россиян и украинцев там максимум пять процентов. Мне кажется, они просто не знают об этих концертах. А те, кто приходят, очень чувственно потом отзываются и плачут. Спасибо говорят.

— Ну в разных квартирах лежат… А что, дом — это разве твои вещи?

— На e-mail!

— Счета приходят моему сыну 18-летнему за электричество. Вот я их оплачиваю. Филипп снимает квартиру с другом в Вильнюсе.

— Да, Исландия дала моему ребенку гражданство, как и мне. И в тот день, когда мы получали его паспорт, мама прислала фотографию повестки, которая ему пришла. Ровно в тот день в России.
Это, конечно, интересное ощущение, когда ты читаешь новости про войну каждый день, когда ты был в Украине, видел все своими глазами. И когда я увидела эту фотографию, я на нее полчаса смотрела в телефоне. Я ненавижу сослагательное наклонение, но а если бы?

— Я не видела родителя, который доволен собой, глядя в зеркало. Я тот родитель, который должен учиться говорить «Я тебя люблю» просто за то, что ты есть, а не думать, чем заслуживают любовь. 
Мария Алехина с сыном Филиппом
Архив Марии Алехиной

— Ты не можешь этого делать, когда ты там. Ты не сможешь ни с начальниками сражаться, ни выживать, тебя будет раздирать на куски. Нельзя делать так. Там нельзя.

— Я даже не думаю, что это осознанно. Там такие моменты есть… Телефонные звонки. Редкие моменты, когда ты один вышел в курилку со своими листочками и ручкой, когда ты можешь письмо написать. И есть длительное свидание. Филипп приезжал. Ему было между пятью и шестью. Это те самые три дня, раз в три месяца. Это такая реальность, когда вы как бы дома, как бы готовите еду, как бы играете в настолки, как бы вместе ложитесь спать. А потом ты смотришь в окно, а там оранжевый фонарь освещает три слоя колючей проволоки. Я это до сих пор хорошо помню. 

— Сейчас я тебе отвечу по порядку. Есть экстремистская организация, почему-то суд назначил меня ее руководителем. Хотя я считаю, что Pussy Riot — это дезорганизация. И с руководителями у меня не все хорошо складывалось. 

— А что мне делать, если первый человек, в которого я влюбилась, была девушка? В чем тут проблема? Любовь — это любовь. А в чем проблема с верующей?

— Да мне, конечно, в целом не очень нормально.

— Где там запрещено? Ты открой Новый Завет. Мы же вроде как в Иисуса Христа верим. Не запрещено, значит, разрешено.
Дальше, матерью каково мне быть? Какая я мать — этот вопрос точно ребенку, не мне. Но вообще он самое крутое, что у меня в жизни случилось. Так что, наверное, здесь я могу сказать, что рада. Но вопрос, конечно, кокетливый.

— А какая у меня партия должна быть?

— Я к кому-нибудь примкну, и они сразу развалятся. Лучше не буду.

— Меня позвали в Антивоенный комитет. Но я не сильно уживаюсь со структурами.

— Я не могу перечеркнуть то, что было в том числе для меня сделано. Просто взять и перечеркнуть — нет. Но разговаривать и хоть как-то коммуницировать, делая вид, что войны нет, я не могу и не могла. 
Если говорить про Олю (Ольга Шалина — близкая подруга Марии, с которой они вместе сидели в колонии в Нижнем Новгороде, глава московских нацболов, поддерживающая СВО — прим. автора)… В первый год войны я отправляла ей только видео из Украины. 

— Да, мы спорили раз в несколько месяцев, потому что на большее меня не хватало. Первый раз с начала полномасштабной войны я поехала в Украину в декабре 2024 года. И после этого более яркие, чем реальность, сны о том, как я возвращаюсь в Россию, закончились. 

— Я поехала в [детскую больницу] Охматдет. Я хотела встретиться с докторами, если они захотят. Хотела погулять, посмотреть своими глазами, что происходит. И я была в шоке. Я приехала туда на католическое Рождество, купила подарки, договорилась с психологом, что пойду в отделение. Было немного детей, мне кажется, человек шесть. Я попросила рассказать тех, кто может, что произошло. Там маленькие дети, от четырех до 16 лет, без рук, без ног, без пальцев. И все они возвращались домой откуда-то. Или сидели дома, и прилетела ракета. Я начала плакать еще там, честно говоря. Потом я вышла и плакала еще больше. Я не знаю…
8 июля российская армия нанесла ракетный удар по крупнейшей в стране детской специализированной больнице «Охматдет». Киев. 6 августа 2024 года
Yan Dobronosov / Global Images Ukraine / Getty Images

— Да, конечно. Она не спорила в этот момент. Но диалоги не имеет смысла передавать, ничему не поможет.

— Я, кстати, достаточно много думала об этом. Смотри, в феврале утвердили приговор пяти участницам Pussy Riot, в том числе мне, по достаточно банальной статье «фейки о российской армии». От 8 до 13 лет мы получили. Я получила 13 лет и 15 суток сверху. Это все за антивоенный клип и перформанс в музее в Мюнхене, где мы распечатали листовки с информацией о немецких компаниях, которые до сих пор сотрудничают и поставляют разные вещи, в том числе микрочипы, российской армии. Требовали санкций для них. Мы выкрикивали названия этих компаний. Я поливала людей ледяной водой из огнетушителя, Алина била об пол скрипку… Вот за это нас и осудили.
У нас такой приговор называется «заочным», а на английском — «в отсутствие». И вот я думала, что такое присутствие и что такое отсутствие. Физически мы пять лет отсутствуем в России. Не стоим ногами на своей земле, не слышим звук проезжающих машин и шелест деревьев. Но политически мы продолжаем присутствовать там. Потому что вся репрессивная машина, с полупустыми кабинетами, пустыми клетками, где нас нет, продолжает работать. И этой машине удобно отсутствие физического тела. Не надо его ловить, сажать, охранять, получать пизды, если оно не слушается.
Получается, политически мы присутствуем, но физически отсутствуем. Одновременно с этим большинство людей, которые физически присутствуют в России, вынуждены делать выбор в сторону политического отсутствия, то есть жить с закрытым ртом и связанными руками. Таких людей подавляющее большинство. Плюс есть политические заключенные, люди, которые сейчас получают чудовищные, невообразимые сроки за какие-то вещи, которые совершенно далеки от акции. 
В моем случае жизни с закрытым ртом не получилось бы по двум причинам. Во-первых, я не умею закрывать рот. Во-вторых, потому что, когда я пересекала границу, меня крутили на «каруселях» уже не за то, что я что-то делаю. Меня сажали за то, что я просто выходила из дома.
Плюс есть такая вещь: для каждого политзаключенного, хотя бы для того, чтобы он остался физически в живых, желательно не изнасилованным и не покалеченным, должна работать команда, и мы говорим о многолетней работе. Мы не говорим о [нескольких] месяцах помощи, мы говорим про, я не знаю, 10 лет.

— Да, и 13 лет какая-то команда людей, которые, скорее всего, находились бы в вынужденной эмиграции, должна была бы пахать на мое поедание фисташек.

— Сопротивление выражается в том, что на пятый год войны мы продолжаем помогать Украине. С концертов и с нашей выставки было собрано около 150 000 евро на Охматдет и еще на несколько инициатив, в том числе военных. Для меня это важно. И люди невероятно благодарны любой помощи. 
А сопротивление уже давно не находится в границах России. Проблема в том, что это понимает очень небольшое количество западных жителей. У людей, которые могли бы от первого лица передать опыт изнутри, нет никакой площадки для высказывания на Западе.

— Мы полностью поддерживаем автономию и свободу выражения мнений. Именно поэтому кажется лицемерным, когда название Pussy Riot контролируется ограничительным образом кем-то, кто получает от этого личную выгоду, одновременно запрещая реальным участницам даже использовать это название.
В моих глазах этот коллектив борется с диктаторами, и он начал свое существование как группа, которая боролась с диктатурой Путина. Мне хотелось бы, чтобы так оно и оставалось. 

— Каким-то партизанским методам можно было бы лучше учиться, конечно. Я не люблю сослагательное наклонение, мне это не нравится. Мне кажется, что это не ведет ни к чему хорошему в жизни. 

— Я бы точно хотела пройти курсы тактической медицины. Но ты не можешь туда приехать на две недели, там нужно время. Я хочу у них учиться.

— Мне кажется, нельзя сформулировать, «кем я хочу быть в армии». Наивно думать, что ты хочешь быть кем-то и у тебя немедленно все получится. 

— У меня точно не было цели ехать и подписывать контракт. А ездить туда и искать, чему я могу у них научиться, — это я по-прежнему делаю. Контракт означает, что я не буду больше выступать и мы больше ни для кого ничего не соберем. 
Кроме того, есть мои близкие люди в Pussy Riot. Например, в рамках нашего уголовного дела решили прийти с серией обысков к пожилым родителям всех наших участниц. И пожилые родители, кроме моей мамы, не были готовы к такому раскладу, людей это очень сильно травмировало. И ОМОН, который кладет лицом в пол, и угрозы, и всякие разные выражения по поводу позиции девочек. Я говорю о том, что у меня есть ответственность, в том числе перед моими товарищами, и она не меньше, чем перед Украиной.

— Мне с обоими родителями очень повезло. Папа, правда, уже болел в последние годы. Он умер через месяц после обыска в 2025 году. ОМОН пришел к лежачему человеку…
Но он мне позвонил. Последний звонок был. Чудовищно. Я не могла долго говорить. Мне нужно было идти на саунд-чек. Он сказал, что приходили с обыском. «Я сразу понял, что это Маша. Ты молодец. Смогла их оттуда доконать».
А мама… Когда меня первый раз арестовали и посадили в 2012 году, она столкнулась с чем-то, с чем за всю свою жизнь, советскую особенно, не сталкивалась. То есть когда тебе звонят с угрозами, звонят журналисты-пропагандисты и ловят тебя у подъезда с какими-то чудовищными вопросами, когда про твоего ребенка делают репортажи, — и каналы, которые ты все время смотрел, называют тебя предателем родины, ведьмой и так далее. Мама, конечно, всего этого не ожидала. Она ездила в колонию. Но боялась. Когда я объявляла голодовку, она все спрашивала, «когда ты уже начнешь есть»… Она не требовала ничего, она же меня всю жизнь знает… Но часто выражала и выражает активное непонимание.

— Это же я ее позвала на эту акцию…

— Мы все дети Христовы.

— А что, ты так не думаешь?

— Не, я одна из детей.



— В милосердии. Ни от кого не убудет, если ты поговоришь с человеком, какая бы форма на нем ни была. Я не считаю, что, если тебя в России арестовали, ты должен засунуть себе что-либо в рот и не разговаривать с этими людьми, потому что на них форма. Нужно разговаривать, мне кажется. Ну и еще это интересно. Просто интересно, че?

— Это вопрос, выстрелила бы я в человека? В колено если только…

— Боже, сейчас мы будем мечтать про трибунал?

— Собственно, часовщик этой системы.

— Изи. Была бы такая возможность. И еще есть некоторый список.

— Делаю. Сейчас реже из-за тура. 

— Бегаю я немного, до шести километров, в зависимости от загруженности дня. По ночам в основном бегаю. В этом месяце будет два года, как я бегаю каждый день. Каждый.

— С наркотиками было знакомство, мне кажется, по меркам наркопотребителей, непродолжительное, полгода вскоре после того, как я вышла из колонии. С алкоголем — да-а, полугодом не отделаешься… Но организм не может больше это воспринимать.

— Сейчас уже два года. И мне не хочется. Не хочется терять память после двух пив. Хочется жить. Да я и не хочу бухать. Если бы хотела, думаю, что в какой-то момент с моим характером я бы сказала, да пошло все к чертям.

— Меня поразил в самое сердце твой вопрос. Потому что — ну да. Но, слушай, я не могу не констатировать, что я не хочу получить похоронку на своего сына, естественно. А эта история не могла бы случиться, если бы они ее не получили.
Но возвращаясь к твоему вопросу, я думала много… Это, конечно, романтическая история. А я романтическая персона, это точно. Но мне хотелось бы избежать «как у кого-то». Я хотела бы романтическое и уникальное, как ни у кого.