С 8 по 14 июня в рамках ежегодного «Ты не один» российские независимые СМИ и НКО участвуют в неделе поддержки политзаключенных. В условиях, когда давление на правозащитников усиливается, особенно важно помогать тем, кто старается не оставить политзаключенных один на один с системой. «Медуза» узнала у трех адвокатов, которые ведут дела по политическим статьям, почему они продолжают заниматься этой работой, если оправдательных приговоров в России уже не выносят, а сроки подсудимым становятся только больше.

Я практически не пишу в своих соцсетях про политические дела. Во-первых, быть адвокатом стало опасно: стараешься лишний раз не светиться. Во-вторых, по части дел, которые я веду, мы стараемся не привлекать внимания СМИ. Иногда лучше, если процесс пройдет в тишине, а после приговора уже поговорим. 
Политических дел становится больше, а огласки меньше, потому что в какой-то момент мы поняли, что это может вредить доверителям и заключенным. Иногда сами представители правоохранительных органов просят нас не привлекать внимания журналистов — тогда подзащитным не будут ухудшать условия содержания [под стражей]. 
Понятное дело, они не оглашают нам конкретный список того, что могут сделать. Было громкое дело, в котором людей подвергали «карусельным» арестам, информации о них в медийном пространстве не было до тех пор, пока они не уехали из страны. «Карусельные» аресты, которые непонятно когда закончатся, — одна из таких мер воздействия. 
Другой вариант — когда в камеру, особенно если речь идет о фээсбэшном СИЗО, подселяют людей, которые работают на ФСБ. Они могут оказывать давление на наших доверителей, провоцируют их на политические высказывания. А дальше в материалах дела появляются допросы этого человека как свидетеля. В них он рассказывает, как наш подзащитный родину не любит и собирается спонсировать ВСУ. Эти «порочащие честь и достоинство» показания, может, и не имеют никакого отношения к уголовному делу, но складывают о человеке специфическое впечатление.
Еще одна мера воздействия — не давать фигурантам дел разрешения на свидания и звонки. Первые два месяца в СИЗО самые сложные, а им не дают видеться с родственниками. Единственный человек, кто видится с ним, — это адвокат. 

---

Мы написали этот материал в рамках недели поддержки политических заключенных, которая проходит с 8 по 14 июня 2026 года. Цель — не только продолжить говорить о сотнях людей, которые сидят в российских тюрьмах за свои взгляды и гражданскую позицию, но и собрать деньги, чтобы помочь им. Сидеть в тюрьме не только страшно, но и дорого. Помощь нужна в том числе близким политзаключенных, которые зачастую оказываются в тяжелом положении. Благодаря вашему участию осужденные по политическим статьям смогут получать продукты, лекарства, средства личной гигиены и получат возможность видеться с родственниками. Это так же важно, как и помощь адвокатов. Если вы читаете нас не из России, пожалуйста, оформите небольшой, но ежемесячный платеж сейчас. Не откладывайте. Все способы помочь и подробности про неделю поддержки политических заключенных собраны тут.

---

Может доходить до пыток — как моральных, так и физических. Электрошокеры, «армейские телефоны»
, избиения сокамерниками, операми — это база. Был случай, когда о человеке, который находился в фээсбэшном СИЗО, написали «ОВД-Инфо» и «Мемориал», а после этого к нему применили пытки. Мы не знаем, с чем это связано — с тем, что он отказался давать признательные показания, или с тем, что информация о нем появилась [в публичном доступе] и его признали политическим заключенным.
Мы прибегаем к огласке, когда человек уже находится в критической ситуации, когда невозможно ухудшить его положение. Поэтому как бы нам ни хотелось говорить о том, что мы делаем, как бы нам ни хотелось показать миру, что происходит, безопасность доверителя и его дальнейшее благополучие перевешивают.
Одновременно с этим и внимания к политическим делам становится меньше. Десять лет назад резонансные дела были на слуху у всей России, СМИ следили за ними и постоянно к ним возвращались. Сейчас дела быстро набирают резонанс, и о них так же быстро забывают. 
Мне кажется, причина в том, что стало слишком много инфоповодов, постоянно появляются какие-то более важные для людей новости. Что интересует людей? На каком этапе мирное соглашение, что в очередной раз сказали Путин или Зеленский, сколько сбили беспилотников. Журналисты ориентируются на спрос читателей. А кому очень надо [узнать о политзаключенных], те читают специализированные СМИ. 
У политических заключенных абсолютно разные сроки: это может быть и 10 лет, и 17, и 20. Мы верим в прекрасную Россию будущего и понимаем, что, когда сменится власть, их всех отпустят. Но, к сожалению, мы живем не в сказке.
Бо́льшая часть родных, друзей и знакомых этих людей, вероятно, от них отвернулась — мы видим это на практике. Поэтому в первую очередь им нужно что-то человеческое — можно, например, написать письмо или связаться с активистами [из группы поддержки этого политзаключенного] и помочь собрать посылку. 
Мне достались какие-то совсем оппозиционные люди — почти все они не готовы выступать с поддержкой войны или финансировать российскую армию ради того, чтобы получить шанс на более мягкий приговор. Но такая стратегия реальна. Хотя все это нельзя считать полноценным рычагом давления на суд — это просто дополнительный пункт в характеристике.
Мы используем эту меру, насколько позволяет совесть. Это частая практика. Например, адвокаты обвиняемых по наркотическим статьям направляют своих подзащитных донатить в фонды по борьбе с наркозависимостью или фонды помощи детям. В нашем случае это должны быть военные фонды. Но у меня не повернется язык сказать человеку, чтобы он начал донатить российской армии.
Я нашла для себя такую альтернативу, как поддержка ветеранов Великой Отечественной войны. Я говорю родственникам своих подзащитных: обсудите сами, насколько вы готовы это делать, я же приобщу к материалам дела любые документы, которые вы принесете. Есть те, кому не принципиально, — я работала с человеком, который даже был готов плести маскировочные сети. А есть те, кто продолжает стоять на своем и в последнем слове говорит, что война — это грязь.
Тренд, который я вижу в последнее время, — суды хотят побыстрее избавиться от политических дел. Сроки рассмотрения сократились, слушания назначают чуть ли не на каждый день. Думаю, это, во-первых, из-за большого количества дел. Во-вторых — чтобы пресс-службы судов в очередной раз могли написать, что так и так делать нельзя — иначе вы получите вот столько. 
Плюс это возможность как можно скорее закрыть людей, чтобы они, как считает государство, не оказывали негативного влияния на общество. Фигуранты политических дел — это же самые страшные люди: они слова пишут, говорить умеют. 
Что касается условий содержания — не скажу, что они сильно ухудшились, потому что они изначально были не очень хорошими. Но, по моим наблюдениям, если в системе ФСИН появляется адвокат, которого допустили к подзащитному и с которым у него установлен контакт, он меньше подвергается насилию и давлению. Письмо с жалобами может не пройти цензуру, а адвокат придет, попросит показать руки, ноги, спросит, как самочувствие. Поэтому, хотя международные инструменты влияния на органы ФСИН и ушли, что-то еще работает. 
Что касается адвокатов, я бы разделила их на четыре категории. Первая — адвокаты, которые работают по политическим делам. Желающих брать такие статьи не очень много, поэтому когда я вижу, что [адвокатская палата] ищет адвоката по назначению на дело, связанное с политикой, то тут же реагирую. Я всем говорю, что мы сумасшедшие, — иначе я не могу объяснить то, что мы делаем. 
Вторая категория — это адвокаты, которые поддерживают коллег, работающих по политическим делам, но сами не берутся за такие дела — по личным соображениям. И я их понимаю: потому что страшно, потому что семьи и дети, потому что никто не застрахован от того, что в какой-то момент ты станешь интересен правоохранительным органам и к тебе постучат с обысками в шесть утра. 
Их поддержка заключается не только в том, что они перенаправляют к нам тех, кто нуждаются в помощи, но и в том, что они стараются нас подбадривать. Мы собираемся компанией вечером после какого-то очень тяжелого месяца работы, и они говорят нам, что мы делаем важное дело, что мы молодцы. Если бы не такая поддержка сообщества, нам было бы намного тяжелее: очень тяжело выходить на поле боя одному.
Третья категория адвокатов — нейтральные, которые случайно влетели в политическое дело по назначению. Такие, например, [по незнанию] предлагают фигурантам дел о донатах ФБК не признавать свою вину или признать ее частично.
А четвертая категория — это те, кто нас осуждает и считает, что надо всех пересажать. С этим коллегами мы работаем очень осторожно: мне неизвестно про доносы со стороны адвокатов, но лучше перестраховаться. 
Плюс помним, что есть официальные органы адвокатуры, представители которых тоже могут занимать разные политические позиции, и с ними тоже лучше быть осторожным — особенно если ты неудобный адвокат, который не соответствует политике партии. Тут лучше подумать несколько раз, написать ли в палату о недопуске к политическому заключенному или просто пойти по КАСу (Кодексу административного судопроизводства, — прим. «Медузы») это все обжаловать. 
Наверное, это лицемерно, но лучше быть где-то рядом с этими людьми, чтобы в случае чего иметь возможность неформально узнать о том, что на тебя что-то написали. Ну и лучше не отсвечивать перед ними в качестве правозащитника.
Я не чувствую себя безопасно. Но, наверное, я не отступлю до последнего. Закончить как адвокаты Навального мне не очень хочется, но и такого подзащитного, как Навальный, сейчас нет. Недавно у меня проскочила мысль о том, что надо найти склад и закинуть туда бо́льшую часть вещей, которыми я не пользуюсь, — просто чтобы в случае, если придется срочно уезжать, не пришлось напрягать других людей. У кошки стоит чип, прививки есть — если что, вывезем.

До начала войны политические дела воспринимались как эксклюзив, они были относительно редки. Сейчас это поставлено на поток, в том числе и в житейском общественном восприятии. И этот поток снес остатки правосудия. 
Отчасти роль в этом сыграло появление новых статей: и «фейки», и «дискредитация», и более расширенное применение статьи об экстремизме. 
205.2 УК РФ (публичные призывы к осуществлению террористической деятельности, публичное оправдание терроризма или пропаганда терроризма, — прим. «Медузы») тоже стала применяться более активно. В военном суде, который раньше особо не был загружен делами, сейчас, как бы цинично это ни звучало, не хватает рук для того, чтобы рассмотреть все дела.
Суды закрывают глаза на доказательства защиты. Стало невозможно представить заключение [независимого] специалиста, что составляло основу нашей работы. Раньше судьи хотя бы ради приличия пытались обосновать это юридически. Сейчас же они вообще не утруждают себя объяснениями — просто отмахиваются от наших доказательств. Практически невозможно стало доводить позицию защиты до суда — тем более доводить ее так, чтобы от этого был результат.
К большому сожалению, увеличиваются и сроки, которые люди получают за так называемые правонарушения. Зачастую эти сроки ничем не мотивированы. Хотя в законе есть обязанность объяснять, почему [фигуранту дела] дали именно такое наказание, суды этим больше не утруждаются. Ни в какой из инстанций. 
Взять какое-нибудь из дел по донатам ФБК, которые поставлены на поток: у человека несколько несовершеннолетних детей, он признал вину, активно способствовал расследованию, донатил фронту, чтобы избежать суровой участи, — но все равно получает реальный срок и уезжает в тюрьму, хотя статья позволяет ограничиться штрафом.
Адвокат должен честно рассказать доверителю о его перспективах. Они лежат не в плоскости закона, а в плоскости судебной практики. Когда речь идет о политических делах, приходится объяснять: «Тебя все равно осудят, но, если признаешься, срок будет меньше». 
К сожалению, в моей работе происходит большой крен: мы начинаем работать от признания. То есть человек признает вину, а ты собираешь характеристики его личности, фиксируешь, что он содействовал следствию, дал пароль от своего телефона. Работа идет не на то, чтобы оправдать человека или переквалифицировать дело [на менее тяжкую статью], а на то, чтобы убедить суд: «Простите, пожалуйста, бедного бедолагу, он нашкодил». Если мы ставим в приоритет, чтобы человек быстрее вышел на свободу, работу приходится выстраивать именно так. 
Все мои доверители сейчас — непубличные персоны. Никто из них не готов бросаться на амбразуру или произносить жаркие речи в суде. Это обычные люди, у которых есть семьи, вещи, которые им дороги. И им абсолютно все равно, как их воспринимает кто-то со стороны. Они хотят побыстрее оказаться на свободе и не готовы жертвовать этой возможностью ради чего-то эфемерного [вроде принципов]. Такой вопрос даже не стоит. 
Существуют дела
, в которых у обвинения нет доказательств, и оно либо закрывает на это глаза, либо фабрикует доказательства. Среди всех дел, которыми я сейчас занимаюсь, таких процентов 20. Гораздо больше дел, в которых обстоятельства [правонарушения] действительно есть, они зафиксированы, с ними сложно спорить. Но избранная следствием и обвинением квалификация вообще неприменима
. Таких дел процентов 60.
Все остальное — это дела, где с точки зрения закона человек действительно совершил то, что ему вменяют. Например, фотографировал военные объекты и отправлял эти фото [украинским спецслужбам] — и ему вменили госизмену. К таким делам у меня меньше всего вопросов — скорее я чисто по-человечески считаю, что не стоит настолько жестко наказывать своих граждан за это. 
Тенденция последних полутора лет — поток дел о донатах ФБК. Эти дела спустили буквально на уровень районных отделов полиции — в каждом из них есть по два-три таких дела. Я прямо вижу, как они хотят отработать максимум таких дел до истечения срока давности (он по этой статье 10 лет). 
При этом они пытаются соблюсти палочное
правило — закрывают не сразу всех, а по очереди, чтобы все эти 10 лет [поддерживать показатели раскрываемости]. Донатеров-то пруд пруди. При этом я не сталкивался с ситуациями, когда людей признавали виновными за донаты, совершенные до того, как ФБК признали «экстремистской организацией». Знаю, что судьи выносят постановления, по которым такие донаты признаются законными. 
С учетом большого количества дел [в отношении адвокатов] у меня есть опасения, что за мной тоже могут прийти. И с этими опасениями приходится жить. Я сделал выбор: остаюсь в России и продолжаю работать адвокатом, несмотря на риски. 
Как-то перестраховаться нельзя: даже если все бросить, не факт, что не придут условно через два года. Системы, которая позволяла бы иметь в загашнике возможность уехать, тоже нет: ни визы, ни программы помощи, ничего. Ты остаешься один на один со всеми этими проблемами и рисками. Я принял это для себя и просто ни на кого не надеюсь. 
Ситуация с признанием «ОВД-Инфо» «экстремистской организацией» укладывается в логику происходящего в России: если есть что-то, что можно прикрыть, это прикрывается. Это происходит постепенно, и сейчас пришла очередь «ОВД-Инфо». Думаю, адвокатов, которые окажутся готовы работать по политическим делам, будет все меньше. Наша работа станет все более точечной, без какой-то централизации. Надеяться больше не на кого, только на самих себя, на сообщество единомышленников.
Боюсь, правозащита как организованная сеть канет в Лету. Адвокатов, которые согласятся заниматься правозащитной работой публично, тоже не станет. Да их и сейчас почти нет. Никто из нас не светится, на наших сайтах не написано: «Мы беремся за политические дела, мы вам обязательно поможем!» 
Но я не считаю, что люди останутся без квалифицированной помощи. Я все-таки верю, что большинство адвокатов в России, даже адвокаты по назначению, скорее будут делать что-то, чтобы помочь доверителю. На моральные качества адвокатов в России, не обязательно политических, а любых, еще можно надеяться. 
Другой вопрос, что информация о политических делах будет пропадать из публичного доступа. Откровенно говоря, у нас даже сейчас нарушена связь со СМИ, потому что ни доверители, ни мы сами не хотим публичности. В 90% случаев люди, сидящие под стражей, не хотят видеть журналистов в зале суда. 
Дело не только в том, что они боятся усиления приговора, — хотя, если взять абстрактное дело в вакууме, публичность на приговор никак не влияет. Люди просто не хотят видеть свое имя в СМИ, потому что, например, опасаются проблем с работой. 
Одновременно людям не хватает помощи и общения: у кого-то даже нет родственников или родственники от них отвернулись. В этом плане активисты, которые поддерживают фигурантов политических дел на судебных заседаниях и собирают им передачи, занимаются очень-очень полезным делом.

Говорить, что абсолютно любой человек в России может стать фигурантом политического дела, не совсем корректно. Все равно какой-то формальный повод всегда есть. Другое дело, насколько этот повод может служить основанием для привлечения к административной или уголовной ответственности. Но это уже вне контроля гражданского общества. Поэтому и публичных выступлений, и острых публикаций стало значительно меньше. Однозначно риски для тех, кто когда-то донатил и поддерживал ФБК, остались.
Растет число людей, привлеченных к ответственности по делам о госизмене и терроризме. Поднимаются совсем старые дела за донаты «Артподготовке»
 — казалось бы, все забыли об этой организации! Но нет, такие уголовные дела тоже всплывают. Как правило, поднимают старые архивы, старые публикации, скриншоты публикаций, банковские проводки — и привлекают именно на этом основании. Потому что активной публичной деятельности в России сейчас практически нет.
Мы видим, что число лиц, привлекаемых к уголовной ответственности за донаты, не снижается. А вот количество тех, кто привлечен за комментарии во «ВКонтакте», на мой взгляд, падает. Люди понимают, что нужно выражать свои мысли очень осторожно — или вообще не писать и не говорить на политические темы. Так что власть получает тот эффект, на который рассчитывала, — происходит снижение публичной активности, открытого обсуждения острых проблем, которые волнуют общество.
В 2022 году дела, когда удавалось добиться изменения вида наказания или прекращения административного дела в апелляционной или кассационной инстанции, еще были. Но [негативная] тенденция была уже явной. В последние годы все достаточно ровно и стабильно: адвокатов не слушают, их доводам не дают оценки в приговорах. Не слушают их в апелляции, в кассации. 
По нашим с коллегами наблюдениям, начисто сфабрикованных дел, к сожалению, много. Если они считают, что человек виновен, значит, будет обвинительный приговор, безотносительно объема и достоверности собранных доказательств. Фальсифицировать доказательства теперь не надо. Можно просто утверждать, что человек виновен — и это будет основанием для вынесения обвинительного приговора. Такое мы встречаем все чаще.
С людьми прежде [не имевшими отношения к политике или активизму] такое тоже случается, и довольно часто. Если следствие сформировало свое мнение о том, что человек виновен, дело, скорее всего, закончится обвинительным приговором — даже в отсутствие доказательств. 
К сожалению, подробностей многих дел мы не знаем — или из-за позиции самих обвиняемых, или из-за того, что часть слушаний проходит в закрытом режиме.
Наиболее отчетливо эта практика проявляется по административным делам, где правосудие абсолютно выборочное. Людей привлекают к ответственности за упоминание фамилии Навального или публикацию его фотографий как за демонстрацию экстремистской символики. 
В некоторых случаях преследуется политическая цель — например, снять с выборов или не допустить на выборы. Так было с представителями
«Яблока»: наиболее известных и потенциально проходящих в Законодательное собрание или в представительные органы муниципальной власти политиков привлекли к административной ответственности, в то время как тысячи людей не [наказываются] за подобные публикации. 
То есть мы можем говорить о выборочном характере применения репрессивного механизма. А расплывчатость и правовая неопределенность большинства новых норм в административном и уголовном кодексах развязывают в этом плане руки и следствию, и суду.
Работа адвоката становится сложной: тяжело и профессионально неприятно каждый раз утыкаться в глухую стену, в судей со стеклянными глазами. Судейский корпус не проявляет эмоций. Свое отношение к фигурантам политических дел они высказывают в обвинительных приговорах и в конских сроках, которые они определяют в качестве наказания. 
В итоге к уголовной ответственности [по политически мотивированным делам] привлекается от 500 человек в квартал.
Тем не менее я не считаю нашу помощь паллиативной. В любом случае адвокаты по политическим делам выполняют свою работу в полном объеме: это сбор доказательств, их оценка, отстаивание в надзорных инстанциях. Прежде бывали оправдательные приговоры, бывали прекращения дел на стадии следствия, возврат дела прокурору для пересоставления обвинительного заключения тоже был нередок. 
Сейчас мы не можем добиться такой эффективности в судах по политическим делам. Роль адвоката в суде первой инстанции и на следствии стала довольно формальной. Но помощь нашим подзащитным не заканчивается в суде первой инстанции и не ограничивается судебным представительством. 
Бо́льшая часть работы, о которой мы не часто рассказываем, связана с поддержкой наших подзащитных в следственных изоляторах и колониях. Именно адвокаты выявляют факты грубых нарушений условий содержания подзащитных. И именно адвокаты добиваются своевременной медицинской помощи, оспаривают взыскания, накладываемые на наших подзащитных.
В СИЗО и во многих колониях отношение к политзаключенным ровное, нормальное. Иногда даже с определенной долей симпатии, сочувствия. Но есть и пыточные колонии. 
По условиям содержания моих подзащитных у меня существенных претензий нет. Но я внимательно слежу за делами, которые ведут коллеги, и вижу, что в некоторых колониях политзаключенным создаются пыточные условия для отбывания наказания. Я вижу, как коллеги пытаются переломить эту ситуацию, и рад, что многим это удается.
По политически мотивированным делам часто привлекают людей с активной жизненной позицией. И в следственном изоляторе, и в колониях они продолжают писать жалобы, отмечать нарушения: с точки зрения администрации, несущественные, а по их мнению — значимые. То есть они не сидят, как говорят сами ФСИНовцы, «ровно». Они жалуются не только на условия собственного содержания, но и за своих сокамерников. 
Это особенно раздражает сотрудников колоний. Людям с активной позицией сидеть бывает тяжелее. И в этом случае адвокаты приходят к ним на помощь. Как правило, у нас довольно много работы, мы занимаемся делами наших клиентов. А наши клиенты уже оказывают помощь в составлении жалоб тем, с кем они сидят.
Сейчас тяжело привлекать внимание людей к делам, особенно, если фигуранты до этого не были известны публике и не присутствовали в медийном пространстве. 
В первую очередь, дела становились громкими благодаря журналистам. Дело Алексея Горинова, например, получило огромную огласку именно благодаря тому, что оно всюду освещалось. Хотя само по себе имя Горинова до этого судебного процесса мало кому о чем-то говорило — кроме тех, кто хорошо знал его по работе в качестве муниципального депутата и правозащитника. 
Естественно, как только внутри России независимые СМИ были ограничены [в работе военной цензурой] и ликвидированы, возможность давать огласку процессам сократилась. 
Вторая причина — многие наши подзащитные сами просят не предавать дело огласке, полагая, что тогда срок будет меньше, и отношение судей и [сотрудников] колонии они получат другое. Как правило, эти ожидания не оправдываются. Но мы всегда следуем воле наших доверителей.
Огласка особым образом не влияет на приговор. Сейчас суды не ориентируются на общественное мнение. А вот в колонии и СИЗО человек, который получает много писем, вызывает у сотрудников ФСИН определенное уважение — и настороженность. Они понимают, что по отношению к нему не стоит жестить без оснований. Потому что широкая поддержка позволяет ему привлекать внимание к нарушениям в колонии.
Признание «ОВД-Инфо» «экстремистской организацией» — это удар не по российской адвокатуре, а в первую очередь по простым гражданам. По их праву на защиту, на выбор адвокатов. «ОВД-Инфо» был прекрасным агрегатором обращений со стороны граждан и адвокатов, которые готовы были участвовать в политических процессах. 
Практически все заявки «ОВД-Инфо» на участие в такого рода процессах находили своих адвокатов, это была уникальная организация. К сожалению, была
. Будем надеяться, что каждый, кто попадает под репрессивный каток, сможет найти себе достойного адвоката, несмотря на фактически запрет деятельности «ОВД-Инфо». Будем надеяться, что появится еще какая-нибудь организация, которая сможет компенсировать ее уход.
Уголовное дело Марии Бонцлер
в Калининграде — самый яркий пример того, как активная позиция адвоката, работающего по политически мотивированным делам, послужила основанием для возбуждения уголовного дела. 
Дела адвокатов Навального и дело Бонцлер показали, насколько адвокаты уязвимы перед правоохранительными органами. Но мы работаем. Отказаться от выполнения своего профессионального долга нам не позволяет кодекс профессиональной этики. Адвокатов, готовых браться за такие дела, не становится меньше, несмотря на то, что многие уезжают под угрозой репрессий. Те, кто остается, продолжают работать.