С 2022 года минимум 84 российских политзаключенных направили на принудительное лечение в психиатрические больницы, подсчитало «ОВД-Инфо» (такую меру в России применяют и к осужденным по другим статьям). Сотрудники правозащитного проекта APUS
в течение двух лет общались с заключенными, оказавшимися в психиатрических стационарах, адвокатами, психиатрами, бывшими сотрудниками ФСИН, журналистами и правозащитниками. В докладе «Ты отсюда не выйдешь» они описали, как советские практики карательной психиатрии используются в наши дни. 
В рамках недели поддержки политзаключенных «Медуза» поговорила с двумя авторами доклада — о том, действительно ли российские власти решили воскресить бесчеловечную систему принудительного лечения, и о том, что представляет собой современная карательная психиатрия. Пожалуйста, не забывайте о людях, которые лишились свободы за свою гражданскую позицию, и, если у вас есть такая возможность, поддержите их.

«Пострадавшие стесняются говорить о том, что попали в психиатрическое учреждение. Часто они не обращаются к правозащитникам»
Как система карательная психиатрия прекратила свое существование вместе с Советским Союзом. 
Конечно, в закрытых психиатрических заведениях могло сохраняться довольно жестокое обращение: это связано и с институциональной культурой, и с конкретными людьми, которые применяли карательные практики в советское время и остались работать и дальше. У нас сложилось впечатление, что многое зависит от того, кто руководит учреждением.
С 2014 года растет число задокументированных кейсов, когда осужденным назначают принудительное психиатрическое лечение. После 2022 года таких дел стало еще больше. Важно понимать, что мы видим только вершину айсберга, потому что работать с этой темой очень сложно (из-за закрытости психиатрических учреждений, системы ФСИН и табуированности темы, — прим. «Медузы»).
В нашем докладе есть главы про карательные психиатрические практики в системе ФСИН в целом — и отдельно в контексте политических дел. То есть карательные практики направлены не только на политзаключенных.
И все-таки мы не видим возвращения к карательной психиатрии как к системе. Но как один из инструментов наказания инакомыслящих или других людей, которые каким-то другим образом мешают системе, такие практики существуют. Тенденция к увеличению количества этих кейсов тоже существует. В том числе в отношении политических заключенных.

К сожалению, у нас не было возможности получить полную картину по стране и досконально изучить ситуацию в каждом регионе. Для этого нужно более масштабное исследование.
В целом информацию о нарушениях в сфере принудительной психиатрии получить непросто. Пострадавшим очень сложно общаться на эту тему. Они стесняются говорить о том, что попали в психиатрическое учреждение, и часто не обращаются ни к правозащитникам, ни к журналистам. Даже в тех случаях, которые стали известны общественности, пострадавшие нередко отказывались давать нам интервью, хотя мы знали, что у них вопиющие кейсы.
С уверенностью можно сказать следующее: карательные психиатрические практики могут присутствовать как в тюремных больницах, так и в вольных психиатрических стационарах. Есть отдельные учреждения, где особенно жестоко обращаются с пациентами. Информация об этом просачивается, доходит до региональных общественников, которым люди доверяют, и дальше уже они раскручивают эти истории. 

В 2025 году в московском психоневрологическом интернате «Обручевский» 20-летняя пациентка потеряла кисти обеих рук из-за жестокого обращения. Сотрудники связали ее шерстяными колготками, якобы пытаясь предотвратить ее самоповреждения, но оставили на длительное время — это привело к нарушению кровообращения. Началась гангрена, и врачам пришлось ампутировать обе руки.
В Ингушетии в Пседахском психоневрологическом интернате обнаженных пациентов приковывали цепями к лавкам и к стенам. 
Очень хорошо исследовано дело о пытках в психиатрическом отделении туберкулезной больницы ФСИН по Ростовской области. В этом деле мы знаем имена ответственных, есть приговоры. Бывший замначальника по безопасности и оперативной работе больницы Александр Лях, узнав о возможности такой карательной практики, как фиксация людей, поставил это на конвейер.
Официально потерпевшими признали 43 человека, но фактически пострадавших больше — в 2024 году было открыто новое дело по более ранним эпизодам. 
То есть в течение нескольких лет десятки человек единовременно проводили сутки и даже месяцы в состоянии полной фиксации. Они не могли встать, даже чтобы пойти в туалет — им приходилось справлять нужду под себя. Их очень плохо кормили, санитары издевались над ними, им кололи очень сильные психотропные препараты. Как минимум двое погибли из-за пыток вязками в этом учреждении.
Руководил этой системой Александр Лях. А врачи соучаствовали: подделывали документы и медкарты, наблюдали, как люди буквально гнили заживо. Местные врачи, медперсонал, который туда приходил, врачи-хирурги, которые приходили лечить пролежни, делать какие-то операции прямо наживую, выпускать гной [видели это]. Все продолжалось несколько лет, пока родственники некоторых пациентов не поняли, что происходит, и не начали жаловаться ростовским общественникам.

Что известно об этом деле Подробнее
О происходящем в больнице стало известно летом 2020-го тогда, когда члены Общественной наблюдательной комиссии во время инспекции увидели заключенного со шрамами на ногах. Осужденный рассказал правозащитникам, что шрамы остались от ремней, которыми его привязывали к койке в больнице. По его словам, в неподвижном состоянии он провел 71 день. Осенью 2021 года Следственный комитет возбудил уголовное дело о превышении должностных полномочий в туберкулезной больнице № 19.
По версии следствия, система пыток действовала в больнице на протяжении 2020 года. Виновными признали трех человек: бывшего заместителя начальника межобластной туберкулезной больницы № 19 (МОТБ-19) управления ФСИН Александра Ляха, заведующую психиатрическим отделением больницы Дарью Позднякову и врача-психиатра Анастасию Поторочину. Позднякова по указанию Ляха применяла к пациентам меры физического воздействия, а Поторочина вносила в медицинские карты пациентов недостоверные сведения, чтобы скрыть нарушения.
В 2024 суд Ляха приговорили к 7,5 года колонии общего режима, Позднякову — к шести годам, Поторочину — к пяти.



Нет. Но, как нам объяснили общественники и адвокаты, до 30% пациентов этого отделения вообще не должны были туда попасть: у них не было проблем с психикой, это была именно карательная практика в отношении тех, кто конфликтовал с сотрудниками ФСИН или писал жалобы на администрацию колонии. 
Например, человек поругался с администрацией, написал жалобу или хотел выйти на работу — но ему не давали. Тогда он начинал угрожать, что вскроет себе вены. И его сразу отправляли в психиатричку, на вязки. Конечно, таких заключенных помещали в стационар на время, месяца на два. Некоторых туда отправляли несколько раз. Такая была мера наказания.
Остальные 70% действительно были людьми с психиатрическими заболеваниями. Но и их нельзя держать в таком состоянии: даже если человек буйный и нуждается в фиксации по показаниям, это не должно продолжаться 70 дней, как, например, в случае с одним из потерпевших по этому делу. Есть строгие правила, сколько можно держать человека в таком состоянии.
«У государства и врачей, участвующих в комиссиях, есть предубеждение к обвиняемым по статьям о „терроризме“ и „экстремизме“»
В отличие от советской системы, когда психиатрическая работа с инакомыслящими была поставлена на конвейер, в современной это отдельные случаи. 
Как считают коллеги из программы поддержки политзэков «Мемориала», обычно это люди, у которых прежде были выявлены психологические или психические проблемы, которые ранее обращались из-за этого в медицинские учреждения. Как только появляется человек с таким анамнезом, его очень удобно пустить по пути психиатрии. 
Однако, как мы видим, сейчас у государства нет задачи представлять всех инакомыслящих психически больными. У него есть и другие инструменты для подавления инакомыслия и наказания политических оппонентов. Психиатрия — только один из путей. При этом правозащитники считают, что использование карательных психиатрических практик — это не отдельные случаи, а все более устойчивая тенденция.

---

Сидеть в российской тюрьме не только страшно, но и дорого. Заключенным не хватает самых простых вещей — от питьевой воды до средств личной гигиены. Особенно тяжело приходится тем, кому по состоянию здоровья нужно постоянно принимать лекарства. В колониях их не выдают бесплатно, а на покупку, например, инсулина нужны десятки тысяч рублей каждый месяц. Если вы живете не в России, пожалуйста, оформите небольшой, но ежемесячный платеж. Это поможет кому-то сохранить здоровье. В 2025 году организаторам марафона удалось собрать на медицинские расходы 1,8 миллиона рублей.

---

Мы не видим резких скачков — такие случаи происходят регулярно с 2022 года. В последнее время политические репрессии в целом усиливаются и, соответственно, растет количество дел, связанных с психиатрией.
Мне тоже кажется, что это просто связано с увеличением количества политических дел. Если становится больше политических статей и дел по ним, то может расти и количество людей, отправленных на экспертизу или принудительное лечение.

Вот несколько примеров Узнать

Лыпкань — 18-летний московский гражданский активист, ставший самым молодым обвиняемым по новой «антивоенной» статье о военных «фейках».
Его задержали утром 21 февраля 2023 года после серии публичных антивоенных действий: в качестве предполагаемой причины называли интервью «Радио Свобода», в котором Лыпкань назвал войну против Украины «подлостью». Затем он пытался организовать протестную акцию «Год ада» в годовщину вторжения. Против Лыпканя возбудили уголовное дело о распространении «фейков» из-за «политической ненависти».
После восьми месяцев в СИЗО Лыпканя отправили на психиатрическую экспертизу, по итогам которой активиста признали невменяемым и назначили ему принудительное лечение в психиатрическом стационаре вместо тюремного срока. Сейчас Максим Лыпкань находится на лечении в Московской областной психиатрической больнице имени Яковенко.

Жительницу Санкт-Петербурга преследуют за антивоенные высказывания в интернете: активистка опубликовала несколько постов во «ВКонтакте» с критикой российского вторжения в Украину.
В 2022 году против Петровой возбудили уголовное дело о распространении «фейков» и отправили в СИЗО. В конце 2023-го суд приговорил петербурженку к шести месяцам принудительного лечения в психиатрической больнице имени Скворцова-Степанова.
В стационаре Петрова провела около полугода, в августе 2024 года суд, сославшись на «значительное улучшение» ее состояния, перевел Викторию на принудительное наблюдение у психиатра в амбулаторных условиях.



Обычно решение принимается судом на основании экспертизы, выполненной государственным экспертом, мнение которого в суде не подвергается критическому осмыслению. Часто формулировки размытые, а доказательства — косвенные. Это сценарий, при котором соблюдается необходимый правовой алгоритм.
Есть ситуации, когда могут поместить в стационар без решения суда, по добровольному согласию. Такое добровольное согласие проще всего получить от следственно-арестованных, которые еще не осуждены и находятся в СИЗО. В СИЗО на них может быть оказано давление и получено «добровольное согласие» на лечение. Таким образом можно избежать судебного контроля.
Бывает так, что без решения суда отправляют на экспертизу. Это происходит, например, по постановлению следователя, и экспертиза проводится еще во время расследования уголовного дела — это стандартная практика. Многие политзаключенные через это проходили — и потом не оказывались в стационаре.
Однако зная, как устроена система в России, могу предположить, что возможны кейсы, когда человека направляют на лечение без решения суда. Но я с такими не сталкивалась.

Суд обычно исходит из результатов судебно-психиатрической экспертизы, которую могли провести на этапе следствия или уже во время судебного рассмотрения. Заключение экспертов оценивается вместе с другими материалами дела: на основании этих данных суд решает, какое наказание назначить, есть ли основания для условного срока или, если речь идет о психическом расстройстве, для применения принудительных мер медицинского характера.
Если экспертиза установила, что человек вменяем, маловероятно, что суд самостоятельно придет к противоположному выводу. Формально заключение эксперта не имеет для суда заранее установленной силы, но в вопросах, требующих специальных медицинских знаний, суд обычно не подменяет собой экспертов. Если у суда или сторон есть сомнения в выводах экспертизы, может быть назначена дополнительная или повторная экспертиза.
Сложно говорить, на каком именно основании судья принимает то или иное решение. Может быть, у него предубеждения в отношении конкретного обвиняемого — все-таки у нас [в обществе] есть стигма вокруг людей с психиатрическими диагнозами и тех, кто ведет себя не по общественным нормам.

Заглянуть в медицинские документы невозможно — это медицинская тайна. Поэтому я могу ответить на этот вопрос, только опираясь на слова респондентов. Они говорят, что обычно учитывается история диагнозов, а не выдумываются новые. Я ни разу ни от кого не слышала, что сейчас есть подобное тому, что было в Советском Союзе с «вялотекущей шизофренией». 
В ходе экспертизы человеку ставят диагноз по МКБ. Это либо что-то близкое к тому, что уже диагностировали обвиняемому, либо что-то общее типа биполярного расстройства. Никаких специальных терминов, придуманных именно для того, чтобы поместить в стационар неугодных людей, я не встречала.

Довольно часто встречаются статьи о «фейках», «дискредитации армии» — в общем, все, что связано с войной с Украиной. Однако в таких случаях обвинение строится на высказываниях человека. А лечить принудительно могут, только если обвиняемый совершил действия, представляющие угрозу ему самому или другим. 
Фактор угрозы — основополагающий. Даже если у человека есть психическое заболевание, его не обязательно держать в закрытом учреждении — он может проходить лечение в том числе амбулаторно.
Я бы сказала, что в топе статьи о терроризме и экстремизме, что логично. Все-таки у государства и врачей, участвующих в комиссиях, есть предубеждение к обвиняемым по этим статьям. Врачи — тоже люди, у них есть какой-то набор взглядов. 
Некоторые правозащитники и те, кто работал, например, в больницах при СИЗО, говорят, что такие же предубеждения всегда были к осужденным или обвиняемым в насильственных преступлениях.
«Решение о принудительной госпитализации могут вынести, если человек конфликтно-агрессивный, задает неудобные вопросы, громко или быстро говорит»
В основном я не видела никакого насилия в делах, которые изучала для доклада. Большинство людей отправили на принудительное лечение за слова или вызывающее поведение. Во время комиссии врачи обращают внимание на тех, кто, например, ругается [при задержании], оскорбляет кого-то. 
Когда доктора пишут характеристику пациента, они в том числе описывают, как он себя ведет, какие у него есть особенности. Как мне рассказывали врачи, если человек конфликтно-агрессивный, задает неудобные вопросы, громко или быстро говорит, это может повлиять на дальнейшее решение. 
Здесь дело не в ненависти к фигурантам политически мотивированных дел, скорее докторам просто по-человечески не нравятся люди, чьи ответы на вопросы расходятся с тем, что комиссия ожидает услышать. Им не нравятся слишком проактивные и темпераментные. Да, они могут не бросаться на окружающих с кулаками, но все равно вынуждены оставаться в стационаре, потому что отличаются от других людей.

Это действительно так, если речь идет не о психиатрии, а о любой другой больничке. Если речь о психиатрии, то мнение прямо противоположное. Многие говорят, что гораздо легче сидеть в тюрьме, чем пребывать в психиатрической лечебнице. 
Это тоже закрытое учреждение, где плюсом ко всем радостям тюрьмы принудительно проводят тяжелую лекарственную терапию. Здесь часто нет даже тех каналов коммуникации, которые доступны в других местах лишения свободы.
Например, у врачей есть право ограничить переписку и общение с родственниками, если это, по их мнению, может негативно сказаться на состоянии пациента. Здесь довольно широкая дискреция
, и злоупотребление ею сложно доказать. Наши респонденты рассказывали, что врачи ограничивали их переписку с родными, передвижение и личное общение. Не было конфиденциальности во время встречи с семьей. Плюс людям вводили довольно тяжелые препараты. Так что нельзя сказать, что психиатрическое отделение — это курорт или даже просто лечебница.
Хочу отметить, что эта тема требует серьезного полевого исследования: что происходит в психиатрических учреждениях, как там себя чувствуют люди, какие там применяют практики, как они меняются. Из-за закрытости системы независимым исследователям сложно выполнять свою работу. У нас большие проблемы с доступом к респондентам: ни врачи, ни пациенты не хотят разговаривать с правозащитниками. Поэтому в нашем докладе больше данных от бывших сотрудников ФСИН или психиатрических учреждений, а не действующих.
Очень многое зависит от колонии и психиатрического учреждения. В какой-нибудь колонии в Центральной России может быть легче, чем в стационаре на юге, а в мордовской колонии — сложнее, чем в больнице в Центральной России. 
Некоторые респонденты говорили, что в стационаре условия легче, чем в колонии. Но много беспокойства и дискомфорта доставляло то, что никто не знает, когда он оттуда выйдет. И это оказывается важнее, чем условия, количество посещений, еда, отношение персонала. Как говорится, лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Строить человеческие, дружеские связи легче в стационаре, чем в колонии. Надежда Толоконникова рассказывала, что в женских колониях запрещают дружить, есть иерархия и правила, за близкие отношения могут наказать. Когда ты находишься в закрытом пространстве с одними и теми же людьми, дружеские связи довольно важны. 
В стационаре такого скорее нет. Там есть иерархия «врачи — пациенты», но при этом пациенты свободны выстраивать связи друг с другом. Некоторые рассказывали, что действительно находили друзей и благодаря этому чувствовали себя немного лучше.

Да, это законно. Потому что суд не обладает медицинской экспертизой. Поэтому суд на основании заключения экспертной комиссии лишь принимает решение о том, что лечение требуется. А как лечить и в какие сроки — это уже определяет либо комиссия, либо главврач, часто по факту. И от этого решения уже будет зависеть судьба пациента: либо продлевается лечение, либо принимается решение, что [пациент] пошел на поправку. И тогда его или освобождают, или переводят в колонию. В целом закон требует, чтобы каждые шесть месяцев проводилась комиссия по таким больным или псевдобольным.
Врачи довольно субъективны в принятии решений. Например, к людям, обвиняемым в педофилии или убийствах детей, зачастую относятся хуже, даже если это действительно нездоровые люди с диагнозами. Их стараются мучить и держать как можно дольше. 
Часто так бывает и с политзэками. Многие из тех, кто участвовал в медкомиссиях и работал в СИЗО и психиатрических отделениях, в разговорах с нами упоминали субъективное отношение врачей [к политзаключенным]. У врачей есть собственное мнение о том, сколько лет наказания заслужил такой человек. И зачастую они оставляют его [в больнице] именно на этот срок. 
«Просьба пересмотреть экспертизу воспринималась как признак заболевания, которое нужно лечить»
На практике самостоятельно заключенному это сделать почти невозможно. Ему в этом просто отказывают. Респонденты рассказывали нам, что сама просьба пересмотреть экспертизу в их случае воспринималась как признак заболевания, которое нужно лечить.
В таких случаях нужна активная помощь родных и адвоката. Нужно обжаловать заключение комиссии, на основании которой суд поместил заключенного на принудительное лечение, и просить независимую экспертизу. Или постараться самостоятельно получить независимое заключение эксперта или альтернативное заключение специалиста. Это может стать основанием, которое вызывает сомнение в первоначальной экспертизе. Опираясь на это альтернативное мнение, можно бороться дальше.
Сейчас человек фактически может находиться в стационаре неопределенное количество времени: в законе нет предельного срока для принудительных мер медицинского характера. Но их должны регулярно пересматривать.
Чтобы выйти из стационара или быть переведенным в отделение с менее строгими условиями, нужно пройти освидетельствование комиссией врачей-психиатров. Именно ее заключение становится основанием для того, чтобы потом суд изменил или прекратил принудительное лечение.
По закону можно ходатайствовать о новом освидетельствовании, даже если с предыдущей комиссии прошло немного времени. Комиссия оценивает, изменилось ли психическое состояние человека и есть ли основания для прекращения лечения или перевода на другую, менее строгую меру. После этого вопрос должен рассмотреть суд: именно он решает, продлевать принудительное лечение, изменить его вид или прекратить.
На практике этот механизм часто работает иначе. Люди подают ходатайства, проходят комиссию, но снова получают заключение о том, что их состояние остается нестабильным, а общественная опасность сохраняется. В таких случаях суд, как правило, продлевает лечение или отказывает в переводе на менее строгие условия.
Человека могут перевести в отделение с менее строгим режимом или заменить стационарное лечение амбулаторным наблюдением. Но пока комиссия и затем суд не придут к выводу, что необходимость в прежней мере отпала, человека не выпустят из системы принудительного лечения.

Мне кажется, если бы у государства стояла задача запугать, у нас бы действительно вернулся феномен карательной психиатрии с выдуманными диагнозами. Честно говоря, у меня возникло ощущение, что дело просто в стигме, которая есть вокруг отличающихся людей. И все, что происходит, в том числе с фигурантами политических дел, скорее основано на том, как в целом работает система, а не на том, что есть некая политическая цель.
У карательной психиатрии должны быть четкие маркеры: несуществующие диагнозы, принудительное лечение, особенно заметных оппозиционеров. 
Олега Орлова не отправили в стационар, хотя прокурор об этом просил. Если бы карательная психиатрия вернулась и стала большой государственной дубиной, его бы, думаю, отправили. Пока же из ярких публичных деятелей в стационаре оказался только Илья Ремесло
 — и то не принудительно. К тому же он довольно быстро вышел.

Это сложный вопрос. Когда мы спрашиваем у коллег, которые занимаются политическими преследованиями, сколько человек стали жертвами карательной психиатрии, они не могут дать однозначного ответа: нет доступа к документам, к диагнозам. Без этого провести грань между необходимым лечением и карательной мерой бывает сложно. Тем более что у человека в анамнезе может быть намек на психическое расстройство или предыдущий опыт взаимодействия с системой психиатрического лечения.
Тем не менее есть несколько критериев оценки. Например, как я уже сказала, человека должны помещать в закрытое психиатрическое учреждение, только если он представляет угрозу себе или обществу. А во всех политических делах, зафиксированных «Мемориалом», люди не совершали насильственных действий и не представляют никакой физической угрозы.
Или взять известный случай якутского шамана Александра Габышева. Мы общались с психиатром, который вел это дело, и он говорит, что Габышев действительно нуждается в психиатрической помощи, но не было необходимости держать его в психиатрической больнице спецтипа.
Что касается фиксации, человека можно привязать максимум на несколько часов — и не доводить до того, чтобы у пациента появились пролежни и он потерял способность ходить. Совершенно очевидно, что это не меры, предусмотренные законом, а пытки. 
В докладе мы рассказываем, как медкомиссии обращались с людьми, попросившими о повторной экспертизе, — один этот факт становился основанием для продолжения лечения. Это может быть признаком того, что врачебная комиссия занимается не помощью человеку, а чем-то вроде наказания. 
Кроме того, в психиатрических учреждениях действительно часто создаются пыточные условия. Бессрочное нахождение там — это страшно. Но еще страшнее, когда тебя пытают. Поэтому [при оценке работы стационара] правозащитники смотрят в первую очередь, применяют ли в учреждении физические и психологические пытки.
Нередко врачи не изучают медицинское дело пациента. В докладе описан случай, когда человек говорил докторам, что у него есть психиатрический диагноз, но врачи не пытались его подтвердить или опровергнуть, а просто давали ему то же лекарство, что и всем остальным.
«Всей палате могут „превентивно“ давать седативные средства, чтобы все вели себя тихо»
Одна из самых распространенных — вязки. Еще применение различных препаратов. Например, всей палате могут «превентивно» давать седативные средства, чтобы все вели себя тихо. Об этом рассказывали наши респонденты. Это может быть не тяжелое лекарство, но в нем все равно нет необходимости. А могут вводить и очень тяжелые.
Людям дают препараты, погружающие их в сонное состояние. Человек не способен ни двигаться, ни говорить, ни думать. Многие политзаключенные жаловались, что родственники или адвокаты с боем добивались того, чтобы их перестали кормить таким количеством транквилизаторов. 
Степень жесткости обращения с осужденным нередко определяют силовики, а не врачи. То есть следователь приходит и объясняет, как бы он хотел, чтобы человека содержали. А в ростовской больнице ФСИН, например, по существующим данным, это определял замначальника по безопасности и оперативной работе Лях.
Также очень часто в тюремных больницах работают санитары из числа зэков, которые не имеют должного образования, но проводят медицинские манипуляции. Они делают уколы, занимаются вязками. Нередко они издеваются над пациентами, бьют их. Пострадавшие в Ростове описывали, что в них метали дротики-шприцы. 
Некоторым пациентам создают психологически тяжелые условия: наши респонденты, в том числе политические, описывали, что в стационарах какое-то время запрещают переписываться с родственниками или, например, конфиденциально общаться с мамой, которая пришла на свидание.  

Это вопрос ответственности и удобства. Это подконтрольные люди, которые зависимы от руководства больницы. Вместо того чтобы отбывать свой срок, они становятся большими, важными людьми. Тяжелую работу — уход за лежачими больными, смену уток, уборку — они тоже выполняют, но при этом на них ложатся некоторые функции, которые не с руки брать на себя руководству и врачам. Например, незаконные действия, такие как вязки на очень длительный срок, отказ в воде и еде, незаконное насилие в отношении пациентов.
Все это говорит об очень высоком уровне жестокости, которая есть в системе и, к сожалению, во всем нашем обществе. К людям с психическими заболеваниями в целом относятся так себе, а если это еще и зэк, то он как будто вообще не человек.

Например, в Пседахском психоневрологическом интернате в Ингушетии сотрудники вынесли информацию об издевательствах над пациентами. Они же [сняли] видео, которое попало в интернет, и только когда оно широко разошлось в 2024 году, начальника интерната уволили и арестовали. 
А вот в ростовской истории самое шокирующее для меня то, что очень много людей знали, что там происходит, и ничего не делали. Врачи, которые давали клятву Гиппократа, медсестры, уборщицы — все это видели. Была доктор, которая пыталась пожаловаться, но ее запугали: сказали, что подкинут наркотики, угрожали ребенку. Больше никто не вмешался. Никто не уволился, не сказал, что отказывается иметь с этим дело, не пожаловался в правоохранительные органы, не пошел к родственникам, не слил информацию анонимно.
Правозащитница Анна Каретникова
работала в системе ФСИН и следила за соблюдением прав заключенных. Она повлияла на то, что вязки стали мягче: раньше в законе была норма, которая позволяла приковывать пациентов психиатрических учреждений к кровати наручниками. Они вредят кожному покрову, это больно, от них остаются глубокие следы. Каретникова в составе Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) добилась того, что теперь связывать руки пациентам можно только бинтами.
О более серьезных изменениях мне ничего не известно. Как я поняла из моего опыта общения с правозащитниками, изменения всегда носят очень точечный характер. Можно изменить способ вязки, но невозможно добиться полного отказа от этой практики. Правозащитникам не хватает для этого полномочий. 
То, о чем я говорю, происходило до войны. После начала вторжения — с большей поляризацией общества, подменой
членов СПЧ — и без того узкое поле еще сильнее уменьшилось.

Опыт карательной психиатрии сильно влияет как на самих людей, так и на их близких. Например, многие ростовские узники думали, что не выйдут из учреждения живыми. Один рассказывал, что даже перестал просить утку: слишком больно было сгибать колени [потому что они долго были обездвижены]. После длительных вязок пациенты не могли самостоятельно ходить. Даже после выхода из стационара многие какое-то время были не способны самостоятельно функционировать.
Один из ростовских заключенных был осужден по статье, связанной с терроризмом, — вербовал людей в Сирию; у него был небольшой срок, три или пять лет. До заключения он очень хорошо учился, владел несколькими языками. А в результате этих вязок он буквально сошел с ума: после выхода из стационара нанес себе тяжелые повреждения, а потом пытался облить кипятком сотрудников тюрьмы. В результате он получил дополнительные сроки.
Сейчас этот человек совершенно сломлен: его родные признают, что последствия тяжелейшие. Может, у него и прежде были психические расстройства, но пребывание в месте, где ему, по идее, должны были помочь, разрушило его окончательно. 
Общество стигматизирует людей, прошедших психиатрическое лечение. Наверное, это не такая стигма, как у сидевших людей, но она все равно влияет на эмоциональное состояние. Не все родственники и друзья поддерживают человека, пока он там находится, — и не все готовы сохранять с ним контакт, когда он оттуда выходит. 
Респонденты рассказывали о проблемах при приеме на работу. Опыт в психиатрическом учреждении стараются скрыть от работодателя — иногда получается. Некоторые из тех, с кем я говорила, просили убрать их имена из доклада, несмотря на то что их история публична.
Плюс этот опыт сказывается на чувстве безопасности: люди меньше доверяют врачам, судам, полицейским. Но я не могу сказать, что все это касается 100% прошедших принудительное лечение в стационаре, потому что, как мы уже говорили, мало кто готов вспоминать травмирующий опыт. Люди стараются забыть сами — и спрятать это от окружающих.