Арсений Турбин — один из самых юных политзаключенных в России на сегодняшний день. Когда суд отправил его на пять лет в воспитательную колонию за то, что следствие сочло «участием в деятельности террористической организации», Арсению было всего 15 лет. По версии обвинения, летом 2023 года старшеклассник вступил в легион «Свобода России»
, который власти объявили «террористической организацией», и по заданию легиона распространял листовки с критикой действий российского президента. Турбин не признает вину и настаивает, что делал это из личных убеждений. В феврале 2026-го против подростка возбудили второе дело — по статье об участии в массовых беспорядках. А в конце июня его мать Ирину вынудили уволиться — как она предполагает, из-за уголовного преследования Арсения. «Берег» поговорил с Ириной Турбиной, о том, как она продолжает бороться за своего сына. «Медуза» публикует этот текст целиком.


— Я работала ведущим контрактным управляющим в бюджетном учреждении (речь о Ливенском строительном техникуме, — прим. «Берега») в Орловской области. Занималась госзакупками
. Когда зимой на Арсения возбудили новое
уголовное дело, я поняла, что надо ехать в Пермь
 — быть рядом с ним. Я тогда толком не знала, сколько все это продлится и сколько времени мне придется здесь пробыть.
На работе я договорилась, что буду все делать дистанционно. Затем дважды прилетала [из Перми в Ливны], по неделе находилась на рабочем месте — и снова улетала к сыну. Все получалось дистанционно, проблем не было. Аукционы мы проводили, контракты заключали, исполнение шло, у меня были все ключи [для дистанционного доступа].
11 июня директор мне звонит и говорит: «Нас не устраивает дистанционная работа, мы нашли специалиста. Я вас прошу срочно приехать, напишете заявление по собственному желанию». Я прилетела и подписала.
В итоге выяснилось, что никто меня на этой работе так и не сменил. Сейчас у них некому выполнять эту работу. У меня сложилось впечатление, что решение о моем увольнении было принято сверху, потому что это бюджетное учреждение. В связи с возбуждением нового уголовного дела вокруг Арсения все снова обострилось, а я открыто рассказываю, что происходит в колонии. Мне кажется, что кто-то департаменту сказал [меня уволить]. А они, наверное, сказали директору.

— Мне говорили, что не надо писать. Но я как-то не захотела все обострять. Были опасения, что, если это кому-то надо, я себе наживу врагов. Потому что работа с госзакупками такая… Вдруг они сейчас по договоренности выделят деньги и что-нибудь специально подстроят на закупочной процедуре? И меня привлекут за это.
Еще у меня была мысль, что, может, меня хотели этим шантажом, работой, отсюда [из Перми] забрать.

— Может, кому-то мешаю. Я же все держу под контролем. Прихожу в СИЗО. Каждую неделю привожу ему передачи, дважды в месяц у нас краткосрочные свидания. Если бы я находилась дома, с моей небольшой зарплатой летать сюда два раза в месяц было бы очень трудно.
С адвокатом я тоже встречаюсь лично — все это проще, когда находишься в одном городе. Мы с ним пойдем на прием к прокурору Пермского края. Я собираюсь попасть и к омбудсмену по правам ребенка по Пермскому краю, и в местное ГУ ФСИН.
В прошлом году я сразу начала искать работу в Перми по своей специальности. Нашла одно место и должна была в январе 2025-го выйти на работу. Но потом появилась информация, что, возможно, будет обмен
[заключенными], и меня это сбило с толку. Мол, не надо дергаться: переезжать нет смысла, все документы дома — надо на дипломах и свидетельстве о рождении [сына] апостили проставить. Я начала этим заниматься, чтобы, если все произойдет, все документы были готовы. И от той работы отказалась. В итоге Арсения не обменяли. 
Уехав, я держала все под контролем даже дистанционно. У нас с Арсением была договоренность: он старался каждый день звонить мне хотя бы на пару минут — сказать, что все нормально. И когда звонков не было, я всегда выясняла в дежурной части, почему ребенок не звонит, все ли с ним в порядке.
Арсений и Ирина Турбины
Архив Ирины Турбиной
В ноябре от Арсения долго не было звонков. Я звоню в дежурную часть — мне говорят: связь не работает. На горячей линии «Зонателеком» при этом отвечают, что в Пермской воспитательной колонии все со связью нормально. 
Тогда я сразу позвонила дежурному в ГУ ФСИН России по Пермскому краю и сказала: «Мой ребенок не звонит неделю. Мне каждый день говорят, что „Зонателеком“ не работает, мне надоело это слушать, у них никаких сбоев связи нет». Там обещали проверить, в чем дело. 
И на следующий день, аж в восемь утра, мне звонит Арсений. Никогда так рано не звонил. Арсений мне рассказал потом, что утром, когда все шли на учебу, приехал начальник [колонии] и сказал ему: «Иди звони маме». 

— Да. У них висят аппараты прямо в отряде. Мне кажется, это тогда уже были звоночки, [что на Арсения оказывает давление руководство колонии]. Их было много.
Еще на длительном свидании с Арсением 12 июня 2025 года я поняла, что они хотят завести новое дело. Было очень страшно. 

— Во время этого свидания. Я как увидела тогда Арсения — мне стало плохо. Он был настолько истощен… Подхожу к нему, а он весь огненно-горячий. Говорю ему: «У тебя, наверное, температура 39». А он мне говорит: «Мам, только не говори никому, а то меня заберут». 
Потом смотрю: у него все тело расчесано, глаза опухшие, нос течет. Он же аллергик. Я незадолго до этого передавала в колонию препарат «Назонекс», который нам назначил врач, вместе со всеми необходимыми документами, тестами на аллергию. Мне обещали, что ему сразу передадут лекарство. 
Я спрашиваю его: «Где же твой „Назонекс“? Что вообще происходит?» Оказывается, они его вызвали в лечебную часть, показали лекарство и сказали: «Мы приняли решение не выдавать его тебе до осени». Он промолчал и ушел.
Как подростки сидят в российских колониях. Подкаст «Медузы»


— Нет. Так они решили — «до осени». У человека пик аллергии весной. Это состояние на самом деле ужасное: голова болит, плохо соображаешь. Я его спрашиваю: «Как вообще можно жить в таком состоянии? Это же очень тяжело». А он говорит: «Мама, я уже, наверное, привык». 
Затем сидим в комнате для свиданий. Я привезла ему олимпиаду по математике, он хотел ее порешать. Вдруг приходит дежурный и говорит: Турбин, пойдем. Арсений возвращается с огромными глазами. Оказывается, его вызвали вместе с [Артемием] Дорониным
, которого «Мемориал» тоже признал политзаключенным. Им сказали собрать вещи и заселиться в отдельную комнату. Я говорю: «Нет, Арсений. Ты никуда заселяться не будешь».

— В том-то и дело. Звоню дежурному и говорю: всех дежурных замов жду здесь. Вы, говорю, что тут устроили? Я ребенка никуда от себя не отпущу. Нет таких правил, и вы не имеете на это права. Арсений тогда разволновался — думал о последствиях. Я говорю: «Арсений, не переживай и не бойся ничего». 
Приходит один зам. Я ему говорю: «Вы долго будете издеваться над моим ребенком? У вас вообще совесть есть? Ребенку дали пять лет ни за что. Вы все здесь читали кассационную жалобу
адвоката и знаете, что ребенка просят оправдать за отсутствием состава преступления. Но вы с февраля не выдали моему ребенку кассационную жалобу — он ее даже не читал. Немедленно выдайте ее и „Назонекс“. Дайте мне развернутый ответ, почему ваши педагоги
ставят моему ребенку двойки во время его отсутствия на уроке. Вы со всех сторон на него давите, чтобы морально уничтожить. Вы его вызываете и говорите, что он должен вину признать. Какую вину?» 
Потом пришел другой зам. Сказал, не переживайте, Арсений будет с вами. Я при этом пла́чу, у меня все время страх… Хочется просто взять своего ребенка и забрать оттуда. Арсений мне голову на плечо положил, а я его по волосам глажу и плачу. Потом, уже ближе к вечеру, пришел начальник оперативного отдела, начал фиксировать все мои претензии. Пообещал, что со всем разберутся. В итоге Арсению отдали лекарства. 

— Ему учителя ставили двойки, когда он находился на длительных свиданиях со мной или встречался с адвокатом. Чтобы потом в четверти вывести тройки. Думаю, они пытались создать условия, чтобы мы отказались от сдачи ЕГЭ, — как будто мы не имеем права поступить в университет. Они же его прекрасно знали, видели, что ребенок совершенно другой, [чем остальные воспитанники колонии]. И понимали, что для него это моральное давление. 

Архив Ирины Турбиной
В колонии, правда, был необыкновенный учитель по истории и обществознанию. Как только Арсений туда приехал, она сказала ему: «Арсений, тебе надо учиться в школе для одаренных детей, а не вот это все».
Она говорила ему, что надо обязательно учиться. А потом, когда Арсений написал олимпиаду на 87 баллов, еще и преподавательница по английскому изменила к нему свое отношение. Олимпиаду по истории он написал на 100 баллов из 100.

— Я не знаю, передали ли их из колонии в СИЗО. Отдадут ли их ему во время вручения аттестата? Ничего этого пока не знаю.
В колонии мне не давали передавать ему книги, даже через магазин ФСИН. Все возвращали. Сейчас, уже в СИЗО, наконец удалось передать — я отвезла их в дар библиотеке, чтобы Арсений мог их читать. А в [Пермской воспитательной] колонии ничего не давали.
Арсений не мог даже подписаться на газеты, даже на «Независимую газету» не разрешили. Только на «Известия». Я спрашивала: по какой причине мы не имеем права подписаться на печатные издания с «Почты России»? «Мы не разрешаем».
Я старалась какие-то моменты с ними не обострять — страшно было за ребенка. Арсений мне говорил: «Мам, ты сейчас уйдешь, будешь там в безопасности, а я здесь. Знаешь, сколько всего они могут здесь сделать?» Они ему все это устраивали. Его встречали другие подопечные колонии в подъезде школы
, били. А потом вызывали в штаб и говорили: «Ну что, тебе не нравится твое положение? Признавай вину, и все улучшится». 
И с кассацией тянули специально. Сколько было провокаций… Арсений мне только сейчас какие-то вещи начинает рассказывать. Предлагали ему переписываться якобы с легионом «Свобода России»
в кабинете информатики… Скорее всего, у них было записывающее устройство в эти моменты. И ведь всем им (речь о провокаторах среди воспитанников колонии, — прим. «Берега») за это потом ничего не было. Но он ни на что не велся. 
Потом ему подкинули эту тетрадь «АУЕ»
.

— Да. Он сейчас начинает мне рассказывать что-то про московское СИЗО. Например, что, когда его уже поздно вечером, сразу после приговора 20 июня, привезли в СИЗО, его поместили в плохую камеру. С очень жестокими подростками. И они его били. Один из них очень сильно ударил в ухо, и у него несколько дней шла кровь.

— Сейчас он в одиночной камере, ему не надо никого бояться, ни под кого подстраиваться. Ему интересно с самим собой. Он читает книги из библиотеки.
Арсений в школе в Орловской области
Архив Ирины Турбиной
Я передала туда учебники по истории, «Записки из Мертвого дома» Достоевского, «Воскресение» Толстого, «Мастера и Маргариту». У них не было ничего на английском, так что я передала им большой словарь в 350 тысяч слов и учебник по английской грамматике.
Мы подписались на все печатные издания, которые он хотел: на «Независимую газету», «Коммерсант», «Спорт-Экспресс» — он футбол очень любит, все эти спортивные новости. Плюс я в каждом письме отправляю ему шахматные задачи.
Но самое главное, он восстановился в весе и начал, наконец, потихоньку расти. С момента вынесения приговора он был настолько истощен… А сейчас я каждую неделю приношу передачи. Арсений говорит, что продукты никто не забирает, он может спокойно поесть. Вес у него сейчас такой же, каким он был на момент приговора.

— Да, в СИЗО. А потом в колонии где-то еще три с половиной. 

— Понимаете, он сильно отличается от подростков там. Давайте будем честны, большинство из них на свободе вели далеко не благополучный образ жизни — алкоголь, сигареты, наркотики. И вдруг ребенок попадает в такую среду. 
Мало того, что огромный стресс от самого приговора, с которым он не может смириться. Это еще и постоянный страх за собственную жизнь. В московском СИЗО к нему специально подсаживали неблагополучных подростков. Я к [правозащитнице] Еве Меркачевой обращалась, когда я от ребенка прощальное письмо получила, — его избивал сокамерник.

Что за письмо? Узнать
Турбина получила его от сына, когда тот находился в московском СИЗО-5. В нем Арсений пишет:
Обстановка очень тяжелая. Вчера после отбоя [сокамерник] Азизбек заталкивал меня в туалет. Сегодня вечером после шести бил кулаком по голове на кровати два раза. Меня поставили на учет как склонного к терроризму из-за статьи. Обстановка очень тяжелая, критическая. Азизбек меня бил и сказал, что ночью мне пипец (только матом). Ночь будет очень тяжелой, но я буду держаться.

А потом перед этапом они сделали то же самое. 9 декабря приезжаю на краткосрочное свидание в СИЗО. Прошу его поднять одежду. Я за стеклом, но я же вижу все. Он поднимает — а там все синее.

— Да. Он говорил: «Ты же понимаешь, тут могут быть и сотрудники жестокими, и те, кто отбывает наказание». Это же подростки. И среди них очень много тех, кто сотрудничает с колонией.

— 31 декабря Арсений очень сильно заболел. Температура была 40,5. Вечером его перевели в изолятор. Дня четыре он сильно болел, кашлял, мы просили ему сделать рентген. Внезапно его, недолеченного, 6 января перевели обратно в отряд.
Мне в тот момент уже не давала покоя интуиция. Я говорю ему: «Арсений, я тебя прошу, проверь, пожалуйста, все свои вещи и матрас подними. Не подложили ли они тебе снова
что-то — и поэтому тебя в срочном порядке, недолеченного, перевели обратно?» Он говорит: «Мама, я все проверил, вроде бы ничего нет». 7 января он мне позвонил, мы поздравили друг друга с Рождеством. С 8 января звонки пропали. 
Я все время звонила в дежурную часть. Мне говорили, что из-за погодных условий повредился кабель — якобы ждут ремонтную бригаду, а сейчас праздники. 12 января Арсений позвонил по видеосвязи. Естественно, ничего мне не сказал. Только что длительное свидание переносится на неопределенное время, так как ремонт пока не завершен.
Я позвонила Дорониным
сказать про это, а они мне говорят: а может, это из-за бунта? Оказывается, в колонии был бунт.
Я сразу позвонила адвокату, говорю: «Завтра утром немедленно поезжайте в колонию. Боюсь, что сейчас этим воспользуются, раз с тетрадью не получилось». Адвоката к нему тогда не пустили.

— Бунт был. Там все разрушили. Вопрос в том, что этот бунт допустили. Руководство колонии вызвало ОМОН только ночью, хотя все началось в девятом часу вечера. Мне адвокат тогда так и сказал: «Ирина, это второе политическое дело у Арсения».
Сейчасидет следствие. Арсения обвиняют по части 2 статьи 212 УК РФ, «участие в массовых беспорядках».

— Честно, пока вообще не знаю. Завтра еду в СИЗО, после этого — на собеседование. Боюсь, что из-за нашей ситуации в той же сфере меня могут уже не взять на работу.
Надо покупать ноутбук — может быть, что-то дистанционное придется искать. Наш компьютер изъяли еще при обыске, а потом по суду — в пользу государства. Якобы в нем были листовки, с которыми Арсений выходил на одиночный пикет 12 июня [2023 года]: «Свободу Алексею Навальному», «Я против Путина», «Cвободу политзаключенным». И листовки, которые он раскладывал по почтовым ящикам.

— До возбуждения нового уголовного дела я себя чувствовала бодрее. Я в каком-то смысле приняла то, что происходит. Но второе дело меня очень подкосило. 
Я по своей натуре человек сильный. И даже в дни, когда вставать не хочется, когда просыпаешься и плачешь от своей беспомощности, от тоски по своему ребенку, от того, что все совершенно не так, как планировали, мечтали… Все равно как-то берешь себя в руки. 

Архив Ирины Турбиной
Здесь [в Перми] есть прогулочные дорожки, я выхожу в наушниках, когда есть свободное время, и просто иду. Физическая нагрузка помогает отвлечься. Я стараюсь в этот момент себя настраивать, что впереди все будет хорошо. Мы это все преодолеем, а дальше у Арсения обязательно будет хорошее будущее. 
Я только все время, когда ложусь спать, прошу, чтобы у меня были силы. Сплю я в основном под антидепрессантами.
Делаю все что могу, чтобы как-то помочь своему ребенку. Я знаю, что для него мое присутствие даже здесь, в Перми, очень важно. Я недавно улетала домой передать дела. Он звонил: «Мама, а ты в понедельник точно прилетишь? Ты уже будешь в Перми?» Я говорю: «Ну, конечно, я буду, Арсений. В четверг я приеду к тебе на краткосрочное. Передам тебе передачу. Мы с тобой увидимся. Не переживай». Он говорит: «Мама, ну ты давай, приезжай».

для