В издательстве Éditions Tourgueneff вышла книга Армена Захаряна «Беседы о романе Марселя Пруста „В поисках утраченного времени“» — к 155-летию французского классика. Захарян — литературный блогер, автор проекта «Армен и Федор», критик и филолог. В своей книге он знакомит читателей (включая тех, кто никогда не обращался к Прусту, но давно хотел) с миром его главного произведения «В поисках утраченного времени». С разрешения издательства «Медуза» публикует фрагмент о городе Илье, в котором маленький Марсель проводит свои дни, в том числе лучшие из них — субботы.

Прототипом Комбре
послужил городок Илье
, где Пруст в детстве — совсем как его герой — проводил каникулы; там он разглядывал небольшой вокзал и руины старого замка, гулял вдоль речки Луар, ставшей в романе Вивонной.
Провинциальный французский городок недалеко от Шартра — крошечный, без яхт-клуба или футбольного клуба, но непременно с кофейней — с недурным бланманже, где, сказав, что зачем нам двадцатый век, если есть уже девятнадцатый век
, юный Пруст восхищенно следил, как внимание мамы надолго сосредотачивается на вилке или ноже.
Что же, прогуляемся по этому городку, тем более что сегодня суббота — и если вы не знаете, что это означает, то местные жители, и прежде всего семья Марселя, сочтут вас варваром. Суббота — особый, праздничный день, когда устоявшийся распорядок жизни преломляется на один-единственный час; но как сильно этот час освежает городской воздух. Казалось бы, всего-то: обед в субботу начинается на час раньше — но такая перемена придает субботе особое, благодушное выражение. И если в другой день надо бы ждать обеда еще целый час, то сегодня уже через несколько секунд на столе окажутся преждевременный брюссельский салат, льготный омлет и незаслуженный бифштекс.
Коммуна Илье-Комбре на старой открытке конца 19-го — начала 20 века
Alamy / Vida Press
Суббота в Комбре — одно из тех мелких внутренних событий, которые связывают всех местных незримыми узами, становятся темой для шуток и разговоров. А потому самое приятное, что можно сделать в субботу, — это напомнить кому-нибудь, что сегодня — она. И если вам встретится вдруг кто-то, по рассеянности упоминающий в половине одиннадцатого, что до обеда осталось полтора часа — то, преисполнившись субботнего комбрейского восторга, вы можете с радостью возразить: «Да что вы, помилуйте, вы забыли, что сегодня суббота!» А потом еще добрых четверть часа веселиться и обсуждать, кто поднимется к тете Леони
рассказать о смешной ошибке.
Пока мы не дошли до церкви, давайте испытаем на ком-нибудь это правило — вот хотя бы на мсье Леграндене
, что идет сейчас по Птичьей улице мимо старой гостиницы «Пронзенная птица». Высокий, с длинными белокурыми усами, с разочарованным взглядом синих глаз, утонченно любезный и сочетающий в себе две ипостаси — инженера и инженера человеческих душ — писатель Легранден, один из многочисленных представителей блестящего второго ряда прустовских героев.
Юный Марсель и его отец сталкиваются с Легранденом на улице, после чего следует один из самых смешных эпизодов первого тома. Вопреки расхожему заблуждению о том, что Пруст — это тяжеловесное и серьезное чтиво, за видимой строгостью его текста почти всегда проглядывает полуулыбка создателя. Обязательно вернитесь к тому небольшому эпизоду, где отец Марселя — прекрасно знающий, что возле приморского городка Бальбека, куда собираются отправить мальчика, живет сестра Леграндена, — расспрашивает, нет ли у него в тех краях знакомых… или, может, быть родственников?
Марсель Пруст (справа) со своим братом Робером
Fine Art Images / Heritage Images / Getty Image
Это подлинная партия в эсхатон
девятнадцатого века, в которой мсье Легранден, только что соколом летевший по Комбре, начинает извиваться, словно уж. На прямой вопрос, знает ли он кого-нибудь в Бальбеке, Легранден изящно переворачивается на воображаемой сковороде и выдает: «Там, как и везде: знаю всех и не знаю никого, многое мне знакомо, но мало кто знаком». Этот пародийный поединок занимает всего пару страниц, но заканчивается весьма результативной ничьей. Комический же итог ему подведет рассказчик: «Если бы мы упорствовали и дальше, [Легранден] в конце концов выстроил бы целую этику пейзажа и небесную географию Нижней Нормандии, лишь бы не признаваться нам, что в двух километрах от Бальбека живет его родная сестра, и не давать нам рекомендательного письма».
В этом эпизоде, как и в знакомстве с тетей Леони, раскрываются грани прустовского таланта: изящный юмор, построенный на тончайшем переплетении сложных человеческих отношений, наблюдательность и работа не с чистыми красками, но с оттенками и полутонами. Мы часто будем задерживаться тут и там в тексте ради таких эпизодов — жемчужин прустовского романа; но сейчас оставим мсье Леграндена продолжать с отцом Марселя свою дуэль на репликах и свернем за угол, на улицу Святого Илария. По ней мы сможем дойти до церкви.


Мы подходим к церкви со стороны северного портала — там, где она выглядит зажатой между аптекой мсье Рапена и домом мадам Луазо, как простая гражданка Комбре. Когда глядишь на церковь отсюда, кажется, что она могла бы иметь собственный номер, как другие дома на улице, и что почтальон мог бы заглядывать в нее по утрам, разнося письма.
В такой перспективе церковь и правда выглядит очень скромно: не скажешь, что она, в сущности, и есть Комбре. Что издали, за десять лье
, весь город сводится к ней, возникая в окне поезда ее обликом. Церковь вещает о городе и от его имени далям, а когда подъезжаешь поближе, «делается видно, как к подолу ее уходящей ввысь темной накидки, в чистом поле, сгрудившись на ветру, будто овцы вокруг пастушки, жмутся ворсистые серые спины домов, тут и там окруженные остатками идеально круглой средневековой крепостной стены, точь-в-точь городок со старинной картинки».
Набоков справедливо замечал, что «напряженный трепет поэзии» пронизывает весь отрывок, посвященный церкви, а ее розовый шпиль «высится над нагромождением крыш, словно указательная стрелка к веренице воспоминаний, словно восклицательный знак чуткой памяти».
Церковь Святого Жака в Илье-Комбре
Alamy / Vida Press
Этот шпиль — шпиль колокольни Святого Илария — сообщал любому занятию, любому времени суток, любому городскому виду в Комбре особое выражение, некую законченность, неподдельность. И когда после обедни Марсель заходил с родителями к Теодору за выпечкой, колокольня устремлялась острой верхушкой в самое синее небо — золотистая и поджаристая, как огромный освященный хлеб с хрустящей корочкой и клейкими солнечными бликами. Эта колокольня останется с Марселем навсегда. Много позже, потеряв где-нибудь в провинциальном французском городке или малознакомом квартале Парижа дорогу — и обнаружив, что прохожий в качестве ориентира указывает на монастырскую колокольню, Марсель мог надолго застыть, разглядывая ее не только в настоящем, но и в прошлом, в душе, в Комбре.
Самое любопытное в этой колокольне — так, по крайней мере, говорил комбрейский кюре
 — это вид, который с нее открывается. А самое чудесное в виде, объяснял кюре, — это не то, что вам нужно преодолеть целых девяносто семь ступеней и закутаться хорошенько, потому что там всегда страшный ветрище, — нет. Самое чудесное — вид с колокольни, который позволяет одновременно охватить взглядом то, что обычно можно увидеть только по отдельности: течение Вивонны, укрепления Сент-Ассиз-де-Комбре, каналы Жуи-ле-Виконт. Удивительная перспектива и уникальный обзор.
Внутри церковь оказывается не менее волшебной, чем снаружи. Она существует словно в четырех измерениях, из которых четвертое — время. Когда идешь по ней, пробираясь к своему стулу, то кажется, что оказался в долине фей и церковный неф, пролет за пролетом, придел за приделом, преодолевает целые эпохи.
Церковь Святого Жака, 2008 год
Alamy / Vida Press
Взгляните, пожалуйста, внимательно на один витраж: высокий, разделенный на сотню маленьких прямоугольных стеклышек преимущественно синего цвета — он напоминает колоду карт вроде тех, какими забавлялся король Карл Шестой. «Но вот, — пишет Пруст, — сквозь него не то проблескивал луч, не то мой взгляд, скользя, расшевеливал этот подвижный и драгоценный пожар, вспыхивавший и угасавший в стекле, — и мгновением позже оно уже переливалось и блестело, как павлиний хвост, потом дрожало и волнилось пылающим фантастическим дождем, сочившимся с высоты темного каменистого свода, вдоль сырых стен, словно я вслед за родителями, несшими с собой молитвенники, шел вглубь какого-то грота, разукрашенного радугой извилистых сталактитов».
Церковь становится для Марселя таким первородным гротом — пещерой, где родился Христос; местом, где многое происходит с ним впервые. Именно здесь маленький рассказчик впервые поддается особому очарованию ветвей боярышника, лежащих на алтаре во время богородичной службы, неотделимых от таинств, словно они — участники богослужения. Боярышника, который станет для Марселя метафорой целого комбрейского лета, ибо именно к его кустам Марсель придет прощаться перед отъездом.

Alamy / Vida Press
В один ряд с боярышником попадает и герцогиня Германтская
. По-настоящему мы познакомимся с ней позже, но именно здесь случается и первая встреча, и первое очарование этим именем: Германт — словно облеченным тайной меровингских
времен. Впрочем, от церковных благовоний и красот, если задержаться тут слишком долго, может разболеться голова. Так что давайте проветримся и посетим следующую опорную точку Комбре — сад возле дома Марселя.