16 июля в мировой прокат выходит новый эпический фильм Кристофера Нолана «Одиссея». Еще до премьеры его начали ожесточенно обсуждать — конечно, не все довольны тем, как режиссер работает с первоисточником. Чтобы быть подкованным в этих спорах, самое время перечитать (или прочитать впервые!) поэму Гомера. Но если вас всегда пугали тяжеловесные классические переводы на русский язык, есть решение: издательства «Носорог» и Jaromír Hladík press как раз выпустили новую версию «Одиссеи», созданную переводчиком Григорием Стариковским. Это всего лишь шестой перевод классического текста на русский язык в истории — и первый, в котором автор обращается к современной литературной традиции. О плюсах и минусах этого текста рассказывает литературный критик Алекс Месропов.

«Одиссея» — одно из важнейших событий в жизни любого читателя. Эпическое повествование поэмы напоминает сон — событийный, красочный, жуткий, эротический, захватывающий и трогательный одновременно. Ни одна другая книга не подарит читателю такого сна. Тем более что за этим завораживающим сюжетом скрывается целая энциклопедия древнегреческого мира. Одна поэма раскрывает перед нами исчезнувшую цивилизацию со славными и позорными страницами ее истории. Можно только порадоваться за читателя, у которого встреча с «Одиссеей» еще впереди.
Но чтение гомеровской поэмы — не только интеллектуальный опыт; это еще и глубоко эмоциональное переживание. «Я переполнен несчастьем и болью, изведав / битвы людские и многие горести на́ море», — говорит Одиссей, воин, который на родине считается пропавшим без вести; он отчаянно хочет вернуться домой — хочет настолько, что отказывается даже от бессмертия. Вполне вероятно, что именно этот эмоциональный мотив станет главным в экранизации Нолана. В своих фильмах он часто возвращается к теме отцовства, разлуки и возвращения домой. Вспомним, например, «Начало» (2010) и «Интерстеллар» (2014).
Возвращение же «Одиссеи» к современному читателю, особенно в наши дни, зависит как минимум от перевода — и того, насколько естественно он звучит.
Европейская традиция полных переводов «Одиссеи» возникла в XVII веке и продолжается по сей день — почти у каждого поколения есть свой вариант классического текста. Благодаря этому одних только переводов «Одиссеи» на английский язык накопилось около семидесяти.
На русском языке переводов «Одиссеи» всего шесть.
Первый полный русский перевод появился только в XIX веке: его сделал Василий Жуковский в 1849 году, и он до сих пор считается классическим. Вслед за Николаем Гнедичем — переводчиком на русский «Илиады» — Жуковский использовал в переводе «Одиссеи» гекзаметр
. Их переводы сделали этот стихотворный размер каноническим для Гомера, переведенного на русский. Уместно напомнить, что перевод Жуковского был выполнен с подробного немецкого подстрочника.
Непосредственно к древнегреческому оригиналу русские переводчики обратились лишь в середине XX века: сначала его сделал филолог-классик Павел Шуйский (1948), затем писатель и поэт Викентий Вересаев (1952). В XXI веке вышли еще два перевода: Александра Сальникова (2015) и Юрия Голубца (2020), но они продолжили классическую традицию Гнедича и Жуковского. Наконец, в 2026 году вышел новейший и наиболее смелый перевод «Одиссеи», выполненный поэтом и переводчиком Григорием Стариковским.


Стариковский родился в 1971 году и вырос в Москве; c 1992 года живет в США и преподает в Государственном университете Монклера. Он публиковал сборники стихов, эссе об американском искусстве (скажем, об Эдварде Хоппере и Уолте Уитмане), а еще переводил как американских модернистов XX века, так и античных авторов.
В 2025 году вышел, например, его перевод «Персов» Эсхила в издательстве книжного магазина «Бабель». Год спустя благодаря сотрудничеству двух независимых издательств — «Носорога» и Jaromír Hladík press — был опубликован его перевод «Одиссеи», над которым он работал не менее десяти лет. Важно: новое издание снабжено обширным разделом комментариев, который помогает читателю разобраться в мифологических деталях, этимологии отдельных слов и некоторых переводческих решений. 
Главное в новом переводе «Одиссеи» — отказ от строгого русского гекзаметра, созданного Гнедичем и Жуковским, в пользу тактовика, куда более свободного и пластичного стихотворного размера.
Что такое тактовик
Стихотворный размер в русском языке, в котором ритм создают повторяющиеся сильные ударения, а количество безударных слогов между ними может меняться. Поэтому строка обретает гибкость: она сжимается или растягивается, ускоряется или замедляется, но не теряет общий ритм. Пример тактовика у Владимира Маяковского:

Наш оте́ц — заво́д.

Кра́сная ке́пка — флаг.

Только заво́д позовёт —

Ру́ку прочь, враг.

Устройство тактовика здесь хорошо слышно: сильные ударения повторяются, но расстояние между ними разное. Термин «тактовик» введен литературоведом Александром Квятковским (1888–1968).


«Зависший между стихом и прозой» — так описывает перевод сам Стариковский. Важно подчеркнуть: его работа не умаляет значения прежних переводов, особенно работ Жуковского и Вересаева. Скорее Стариковский предлагает еще один, отличный от них, подход. 

Перевод Василия Жуковского (1849)

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,

Странствуя долго со дня, как святой Илио́н им разрушен,

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь

Жизни своей и возврате в отчизну сопу́тников; тщетны

Были, однако, заботы, не спас он сопутников: сами

Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы,

Съевши быков Гелио́са, над нами ходящего бога; —

День возврата у них он похитил. Скажи же об этом

Что-нибудь нам, о Зевесова дочь, благосклонная Муза.

Перевод Викентия Вересаева (1952)

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который

Долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою,

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много духом страдал на морях, о спасеньи заботясь

Жизни своей и возврате в отчизну товарищей верных.

Все же при этом не спас он товарищей, как ни старался.

Собственным сами себя святотатством они погубили:

Съели, безумцы, коров Гелиоса Гиперионида.

Дня возвращенья домой навсегда их за это лишил он.

Муза! Об этом и нам расскажи, начав с чего хочешь.

Перевод Григория Стариковского (2026)

Муза, скажи мне об изворотливом муже:

он долго скитался, разграбив священную Трою,

видел многие города, изведал нравы

людские и многие беды вытерпел нá море,

жизнь сохраняя свою и возвращение спутников;

спутников все же не смог спасти, хоть и тщился:

по собственной блажи погибли, глупые, съели

коров из стада Гелиоса Гипериона (он отнял

день возвращенья) — об этом нам тоже, богиня,

Зевсова дочь, поведай — начни, где хочешь.

Нестор приносит быков в жертву Посейдону. Свидетелями этого стали Телемах, сын Одиссея, и Афина
Culture Club / Getty Images
В послесловии Стариковский перечисляет достоинства старых переводов: мастерское владение Жуковского гекзаметром, близость перевода Шуйского к оригиналу, добросовестность перевода Вересаева и изобретательность Сальникова и Голубца в работе с архаизмами. Но в то же время эти переводчики «часто отступают от чуткой бережливости оригинала; исходный смысл гипертрофируется, размывается». Их переводы заполнены «реквизитами сентиментальной идиллии». Стариковский пишет:
Гомеровская эмоциональная невовлеченность, вся тональность оригинала гораздо ближе к прозе Варлама Шаламова, Альбера Камю или Кормака Маккарти, чем к тому, что мы привыкли считать русской «Одиссеей».Помимо гекзаметра и сентиментальной интонации, Стариковский почти полностью избавил перевод от архаизмов. Я подчеркиваю: почти. Его новый перевод представляет собой, если вслушаться, смешение разных пластов русского языка — архаических и современных, книжных и разговорных. Иногда тебе даже кажется, что ты читаешь современную поэзию, стилизованную под древнегреческий эпос.
Например, в тексте можно встретить слова, которые прежде едва ли могли соседствовать в одном повествовании, — от «среброгвоздных» стульев и мечей до «человечины». 
Последний пример заслуживает отдельного разбора. В девятой песне Одиссей вспоминает, как циклоп Полифем съел нескольких его спутников. Жуковский использовал в этом эпизоде выражение «человеческое мясо», Вересаев — «мясо людское», а Стариковский — «человечина». Почему вариант Стариковского кажется самым удачным?
Если заглянуть в Национальный корпус русского языка, то можно заметить, что употребление слова «человечина» достигает пика в 1921–1923 годах — время голода в Поволжье и многочисленных случаев каннибализма, возникших после Гражданской войны в России. Если учитывать, что обе поэмы Гомера связаны с войной («Илиада» — с самой войной, а «Одиссея» — с ее последствиями), то выбор такого слова кажется уместным. Тем более что в качестве стилистических ориентиров Стариковский назвал Шаламова и Маккарти — авторов, чья проза доходит до пределов описания дегуманизации.
Одиссей дает вино циклопу Полифему, сыну Посейдона
Culture Club / Getty Images
Есть в этом переводе и другие нетривиальные решения, иногда спорные. Скажем, знаменитые «женихи» Пенелопы превратились в «ухажеров», а «крылатое слово» из классических переводов — в «оперенное слово». Здесь хочется отослать читателей к тексту Дарьи Мезенцевой, петербургской поэтессы и исследовательницы древних языков, указавшей на спорные решения Стариковского; но даже с их учетом, приходит к выводу Мезенцева, его перевод можно считать удачным. Как ни обидно, ее текст — единственный на сегодня серьезный разбор языковых решений в работе Стариковского. 
Еще одна важная особенность нового перевода — его образность, кинематографичность. Там, где раньше читатель спотыкался о гекзаметр, архаизмы и «сентиментальный реквизит» Жуковского, теперь он может остановить взгляд на вещественном мире, описанном Гомером.
Вот «колышек» у резной кровати юного Телемаха — мы впервые замечаем его в ночь перед первым самостоятельным плаванием сына Одиссея, в котором он надеется прояснить судьбу отца. А вот груды листьев оливкового дерева, в которые зарылся Одиссей в первую ночь на острове феаков
, когда началось его возвращение домой. Не менее осязаемым становится и пространство гомеровского мира: ночное «винноцветное море», по которому плывут греческие корабли, средиземноморский лес с кипарисами и фиалками, раскинувшийся вокруг пещеры нимфы Калипсо, или дистопический остров, по которому бродят циклопы в поисках мяса. Все эти вещи, места и существа, конечно, были и в прежних переводах, но стиль этих текстов часто не позволял современному читателю дажеразглядеть этот мир.
В совокупности решения Стариковского позволяют добиться главного: «Одиссея», не утратив эпического размаха, глубины и образности, вернулась к новому поколению русскоязычных читателей. И мы снова можем увидеть этот завораживающий сон.