В конце июля стало известно, что в издательстве Московской патриархии вышла книга патриарха Кирилла «Война. За пределами видимых причин и следствий». «Медуза» попросила Илью Венявкина, автора книги «Храм войны», посвященной идеям, которые сделали возможным нападение России на Украину, прочитать ее — и рассказать читателям, какую идеологию выстраивает патриарх Кирилл и как оправдывает необходимость войны.

На пятом году полномасштабной войны российский политический режим оказался в несколько странном положении. Почти вся инфраструктура, необходимая для идеологического контроля, уже создана. Государство запрещает и блокирует независимые медиа, а за антивоенные высказывания люди получают реальные и иногда огромные тюремные сроки. 
Одновременно уже несколько лет идет своего рода соревнование за то, кто сумеет лучше всего сформулировать идеологию нового военизированного государства. Владимир Мединский пишет школьные учебники истории, в которых война с Украиной становится продолжением многовекового противостояния России и Запада. Под руководством политического блока администрации президента появился обязательный для студентов курс «Основы российской государственности» — со своей концепцией России как отдельного «государства-цивилизации», собственными ценностями и даже специальной главой про «образ будущего». По всей стране появляются новые выставки и памятники «героям СВО
».
И все же производство запретов пока идет успешнее производства смыслов. Государство довольно хорошо научилось объяснять, что нельзя говорить и кого следует считать врагом, но значительно хуже — ради чего именно общество должно жить, воевать и умирать. 
Новая книга патриарха Кирилла «Война. За пределами видимых причин и следствий» могла бы претендовать на заметное место в этом соревновании. В ней есть почти все необходимые ингредиенты официальной идеологии: православие, особый путь России, традиционные ценности и бездуховный Запад. Но чтобы в них разобраться, нужно продраться через постоянные самоповторы, казенный язык и почти полное отсутствие сюжета. Эту книгу вряд ли ждет читательский успех, зато она наглядно показывает, как сегодня производится российская государственная идеология.
«Война. За пределами видимых причин и следствий» — это, строго говоря, не книга, которую патриарх Кирилл когда-либо написал. Текст смонтирован редакторами из фрагментов проповедей, докладов и публичных выступлений Кирилла.
Вот как устроен такой монтаж на конкретном примере. Глава «Религиозное измерение украинского конфликта» выглядит как единое рассуждение, но на самом деле собрана из пяти больших фрагментов. Сначала идет кусок доклада Кирилла на московском Епархиальном собрании 22 декабря 2022 года; затем текст перескакивает почти на два года вперед — к докладу на Всемирном русском народном соборе 28 ноября 2024-го; после этого возвращается назад, к Архиерейскому совещанию 19 июля 2023 года; потом снова переносится в ноябрь 2024-го, к тому же Всемирному русскому народному собору; и наконец, заканчивается выступлением перед участниками программы «Время героев» 3 ноября 2024 года. Редактор соединил большие куски механически, удалив только несколько вводных слов.
Это не случайный прием, придуманный специально для книги о войне. Издательство Московской патриархии давно выпускает под авторством Кирилла книги, собранные похожим образом. В 2017 году эксперт Регионального отделения «Единой России» в Республике Коми Владимир Теребихин составил 456-страничную книгу Кирилла «О смыслах» — более чем из 250 источников. В обращении к читателю он объяснял принцип работы предельно просто: высказывания патриарха были сгруппированы по проблемно-тематическим разделам. Теребихин, подготовивший материалы для «Войны», вообще специализируется на этом жанре. По тому же принципу он сделал книгу-свод президентских высказываний «Владимир Путин: главное для нас — это люди». 

У этого способа производства текста есть очевидное преимущество: десятилетия публичных выступлений можно сравнительно быстро превратить в «книгу» практически на любую тему. Но есть и столь же очевидный недостаток. Доклад, обращенный к епископам, и речь перед участниками «Времени героев»
изначально существовали каждый в своей ситуации и были рассчитаны на свою аудиторию. Когда большие куски этих выступлений ставят один за другим, контекст исчезает, а повторы остаются. Мысль не столько развивается, сколько раз за разом начинается сначала. Кирилл возвращается к одним и тем же словам — жертва, подвиг, зло, победа, родина, вера, — и текст разворачивается не как аргумент, а как мантра.
Такой монтаж убирает из книги всю современную фактуру: в ней нет мест, дат, живых людей, политических решений или конкретных эпизодов войны. Само слово «Украина» впервые появляется в книге только на 177-й странице. Реальная война, которую ведет Россия, оказывается в книге не столько предметом обсуждения, сколько поводом для разговора о чем-то более общем.
Прежде всего о Великой Отечественной. Для Кирилла она оказывается не просто важнейшим событием XX века, а чем-то вроде ключа ко всей российской истории. Он предлагает видеть в ней не военный или политический конфликт, а священную историю. В интерпретации Кирилла война стала искуплением советского народа за богоборчество первых послереволюционных десятилетий, а военный перелом после катастрофы 1941 года случился потому, что советский народ преодолел атеистическую идеологию и вернулся к подлинной христианской вере. 
Кирилл не отказывается от советского культа Победы, а просто усиливает его религиозным прочтением: «Мы можем с уверенностью утверждать, что на такой войне, которая приобретает священный смысл, самопожертвование превращается в со-распятие, в восхождение на Крест, и даже для неверующих военный подвиг превращался в подвиг, наполненный религиозным смыслом».
Религиозное значение смерти определяется не верой самого человека, а тем, за что он воюет. Поэтому Кирилл с особым раздражением пишет о «кощунствующих» историках, которые говорят, что некоторые советские солдаты шли в бой из страха или по принуждению.
Великая Отечественная оказывается главным, но не единственным образцом. По той же логике в книге описаны и другие войны российской истории — русско-турецкие войны, Первая мировая, конфликт в Югославии. У Кирилла они все превращены в эпизоды одного большого сюжета: Россия снова и снова приносит жертвы, защищая христианство и справедливость.
Если Россия на протяжении столетий сражается в одной и той же войне, то и ее враги оказываются воплощением одного и того же зла, просто под разными масками. Меняются эпохи, государства и армии, но структура конфликта остается неизменной: на одной стороне — «христолюбивое воинство», на другой — силы, угрожающие христианской вере и самому существованию России.
Поэтому и нынешнюю войну в Украине Кириллу не нужно объяснять через ее непосредственные причины. «Нынешняя наша брань не против крови и плоти, но против… мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф. 6:12). Говорю об этом смело, с полной уверенностью в том, что Россия — на стороне света».
Всю эту интеллектуальную конструкцию в книге подкрепляют многочисленные иллюстрации. Текст постоянно перемежается иконами и религиозной живописью, картинами российских и советских баталистов, изображениями Великой Отечественной и работами современных художников об «СВО». В одном визуальном ряду оказываются Георгий Победоносец, Минин и Пожарский, защитники Брестской крепости, Гиви
и Моторола
.
Иллюстрации делают то же самое, что монтаж делает с текстом: стирают расстояние между эпохами. Разные армии, режимы и войны выглядят как эпизоды одного и того же священного сюжета. 


Как и многие идеологи, убежденные, что только их система взглядов позволяет увидеть подлинную реальность, Кирилл предлагает читателю освоить новый способ зрения. Смотреть на происходящее нужно не через призму политики, экономики или военной стратегии, а через призму спасения.
В этой оптике понятные здравому смыслу причины и следствия становятся второстепенными. Ошибки командования, «мясные штурмы» и горящие склады Wildberries принадлежат к низшему уровню реальности. Их можно обсуждать, но они ничего не говорят о духовном смысле происходящего.
«Пасхальное измерение», как называет его Кирилл, помогает по-другому увидеть всю историю России. Преступления Сталина почти растворяются на фоне частичной реабилитации церкви в 1943 году, а единственным главой государства, заслужившим в книге презрения, оказывается Никита Хрущев. Кирилл называет его «безумным правителем» — за обещание построить коммунизм к 1980 году. Важным оказывается не масштаб массового насилия, а значение в истории спасения: приблизил правитель народ к вере или снова попытался от нее отвернуть.
Если историю следует оценивать через спасение, то отдельного человека — по его готовности к самопожертвованию. Книга с восхищением описывает способность советского солдата пойти на верную смерть, встав перед стеной огня, пожертвовать собой ради других. Кирилл пишет:
Наша способность совершить подвиг, способность отдать жизнь за Родину — ярчайшее свидетельство того, что человек бессмертен, потому что только в том случае, если человек бессмертен, все обретает смысл. Разница между мучеником, погибающим за веру, и солдатом, погибающим по приказу начальства, исчезает.
Готовность к самопожертвованию, в интерпретации Кирилла, отделяет русского воина и человека от западного. Первый способен отказаться от собственной жизни ради родины и высших ценностей; второй погружен в индивидуализм, комфорт и потребление и считает человеческую жизнь безусловной ценностью.
Отсюда следует и политический вывод: если Россия по самой своей природе не может вести неправедную войну, а ее противники всякий раз оказываются проявлением одного и того же метафизического зла, то отсутствие победы невозможно объяснить ошибочностью самой войны. Остается другое объяснение: общество пока недостаточно мобилизовано.
Кирилл формулирует это прямо: «Перед Россией стоит задача выйти победительницей из той борьбы, которая против нас развязана силами зла. <…> Нужна мобилизация всех — и воинства, и политических сил, и, конечно, в первую очередь должна быть мобилизована Церковь».
Так замыкается вся конструкция книги. Читателю предлагается сначала перестать судить войну по ее видимым причинам и последствиям, затем принять жертву как высшее проявление человеческого достоинства и, наконец, согласиться с тем, что ответом на отсутствие победы может быть только еще большая мобилизация.
Свобода в этой системе координат перестает означать возможность выбирать собственную жизнь и собственные убеждения. Настоящей свободой оказывается способность добровольно подчинить себя общей борьбе — и, если потребуется, принести себя ей в жертву.
Скорее всего, нет. В нынешнем виде это слишком плохо сделанный текст, чтобы стать по-настоящему массовым чтением. Он тавтологичен и лишен сюжета. Его трудно представить книгой, которую читатель захочет дочитать из любопытства или которую будут передавать друг другу как откровение.
Но, возможно, для политического режима это и не проблема. Опыт сталинских 1930-х показывает, что производство идеологии может иметь значение не своим конечным результатом, а самим процессом. Тогда множество писателей, историков, партийных теоретиков и культурных институций конкурировали друг с другом, предлагая новые способы правильно описать прошлое, настоящее и будущее. Так постепенно возник общий репертуар допустимых сюжетов и риторических формул — даже если ни один отдельный текст не стал каноническим.
В сегодняшней России незавершенность идеологического строительства может быть особенно функциональна. Пока идеология остается подвижной, Владимир Путин сохраняет за собой роль последнего интерпретатора. Только он может окончательно объяснить, что именно сегодня требует от России история: нужно ли воевать до полной победы, или настало время говорить о перемирии.
Книге патриарха Кирилла не обязательно становиться популярной. Она уже выполняет другую функцию: предлагает РПЦ готовый язык, на котором можно объяснять войну прихожанам. В этой картине мира Россия находится на стороне света, война имеет священный смысл, смерть за Родину неотличима от христианской жертвы, а отсутствие победы требует дальнейшей мобилизации.
Поэтому книгу стоит воспринимать всерьез. Не потому, что Кирилл создал убедительную идеологию войны, а потому, что внутри одного из крупнейших и наиболее влиятельных институтов страны уже сложилась доктрина, позволяющая представить гибель на войне как путь к высшей добродетели. Опасная книга не должна быть хорошей литературой.