Сегодня стало известно, что 14 августа в Токио умерла Яеи Кусама — самая коммерчески успешная художница нашего времени. Ей было 97 лет. Работы Кусамы легко узнать по характерному узору в горошек: разные варианты этого паттерна она использовала и в живописи, и в скульптуре, и в инсталляциях, и в перформансах. В 1950-х Кусама переехала из послевоенной Японии в Нью-Йорк, который был тогда мировой столицей искусства, и стала контркультурной художницей. Ее стиль сформировался именно тогда — но международного признания она добилась гораздо позже, в 1990-х. Критик Антон Хитров рассказывает, что привело Кусаму на Запад, почему она разочаровалась в Америке и как можно трактовать ее фирменный гороховый узор.

Если ничего не знать о Яеи Кусаме, ее «бесконечные» комнаты с зеркалами и глянцевые пятнистые тыквы легко принять за безопасное декоративно-прикладное искусство. 
Инсталляция Яеи Кусамы в Национальной галерее Сингапура, 2013 год
Suhaimi Abdullah / Getty Images

Скульптуры художницы в музее Mori в Токио. 2004 год
Hironori Miyata / Camera Press / Vida Press



Среди международных арт-звезд никто так точно, как она, не совпал с инстаграм-эстетикой: по хэштегу #yayoikusama соцсеть находит 1,2 миллиона публикаций — гораздо больше, чем у Джеффа Кунса, Дэмиена Херста или Марины Абрамович. Немалая часть этих постов — однотипные селфи в зеркальных инсталляциях Кусамы, которые она стала создавать задолго до смартфонов и, конечно, совсем не для фотосессий.
Ее работы покупают лучше, чем у любой другой современной художницы; ее персональная выставка — гарантированный хит практически для любого музея (предстоящая ретроспектива в амстердамском Stedelijk точно не станет исключением). А фирменный гороховый узор Кусамы — как показало ее сотрудничество с Louis Vuitton — максимально выгодно смотрится на сумках, одежде, витринах и фасадах торговых центров.
Статуя Кусамы у магазина Louis Vuitton на Елисейских полях. 2023 год
Edward Berthelot / Getty Images
Все это мало говорит о природе ее искусства. Кусаму нельзя назвать коммерческой художницей в привычном смысле этого слова хотя бы потому, что она никогда не подстраивалась под чужие ожидания; да и прославилась она по-настоящему только в конце восьмидесятых — начале девяностых, после тридцати лет неровной карьеры. Что касается горошка, — первой ассоциации, которую вызывает ее имя, — это не просто симпатичный паттерн, а нечто куда более интересное.
Кусама всю жизнь боролась с нормативностью. Она родилась в 1929 году в Мацумото, в Японских Альпах, в консервативной семье, где телесные наказания были в порядке вещей; суровая мать видела в дочери будущую домохозяйку и слышать не хотела ни о каком искусстве. Та, впрочем, все равно рисовала — это был единственный способ обуздать тревогу. 
Дело в том, что Кусаму с детства преследовали галлюцинации: она слышала, как с ней говорят цветы из семейного питомника, видела узоры и точки, — те самые, — чувствовала, что растворяется в бесконечном пространстве (спустя много лет она старалась передать это ощущение в зеркальных инсталляциях, где бесчисленные копии посетителей теряются среди разноцветных огоньков и испещренных пятнами скульптур). Когда девочка приходила в себя, реальность оказывалась еще неустойчивей: отец изменял матери, та мучилась подозрениями, а страна воевала. Будучи школьницей, Кусама, как и многие ее сверстники, работала на заводе — шила парашюты для императорской армии.
Яеи Кусама на презентации Louis Vuitton в Нью-Йорке. 2012 год
Neilson Barnard / Getty Images
Вскоре после японской капитуляции, в 1948 году, она все-таки уговорила родителей, чтобы те позволили ей посещать художественную школу в Киото. Там Кусаму учили нихонге — традиционной японской живописи. Образование показалось ей слишком консервативным; репродукции западных абстракционистов уже добрались до Японии, и художница равнялась на американских коллег, — в первую очередь на Джорджию ОʼКифф
, самую знаменитую женщину в искусстве той эпохи, — а не на своих учителей. С ОʼКифф они даже одно время переписывались — и та поддерживала амбициозную поклонницу.
В конце 1950-х Кусама решилась переехать в Нью-Йорк. Американская карьера шла тяжело: женщину, тем более азиатку, местное арт-сообщество признавать не спешило. Зато белые мужчины охотно заимствовали ее идеи: известно, что будущие классики поп-арта — Клас Ольденбург, Энди Уорхол, а возможно, и Рой Лихтенштейн — немало подсмотрели у молодой художницы. Мягкие тряпичные скульптуры, например, первой стала шить именно Кусама, а вовсе не Ольденбург, который позже сделал на них имя.
Милитаризма в Америке тоже хватало, как некогда в родной Японии. Когда США послали солдат во Вьетнам, Кусама стала антивоенной активисткой — устраивала акции протеста, а однажды, в 1968-м, обратилась к президенту Никсону с открытым письмом. «Среди миллионов небесных тел наша планета как маленькая горошинка, — писала художница, отсылая к своей уже сложившейся творческой манере. — Но другие сферы — тихие и мирные, а на нашем шаре царят раздор и ненависть. Давайте вместе превратим его в райский сад». 
Кусама раскрашивает перформера. 1967 год
Seymour Wally / NY Daily News / Getty Images
Как ясно по этой цитате, Кусама ассоциировала гороховый узор не только со своими галлюцинациями; горошина, как объясняла художница, никогда не бывает одна, она всегда часть целого. Иными словами, для нее этот паттерн был протестом против индивидуализма, американского и любого другого.
В те годы Кусама была классической контркультурной героиней. Она прилюдно раздевалась и рисовала на себе точки; руководила гей-клубом и шила платья для оргий; подбивала единомышленников танцевать обнаженными перед Нью-Йоркской биржей и попадала в полицию за непристойное поведение. В патриархальной Японии ее репутация была хуже некуда: художественная школа Киото даже вычеркнула Кусаму из списка выдающихся выпускников. Но когда в 1970-х художница окончательно разочаровалась в Америке, она все же вернулась домой. С тех пор о ней многие годы почти не вспоминали.
Ментальное состояние Кусамы с годами становилось все тяжелее, в 1977-м она по собственной воле навсегда поселилась в токийской психиатрической больнице, которую, впрочем, могла покидать. Прежде всего, конечно — для работы в художественной студии. До всемирной популярности оставалась еще около десяти лет. В 1993-м, когда Кусаме было за шестьдесят, ее послали представлять Японию на Венецианской биеннале: художница выставила желтые тыквы в черный горошек, и эту инсталляцию запомнили все.
Тыквы Кусамы на международной художественной ярмарке в тайваньской столице Тайбэе. 1998.
Reuters / Scanpix / LETA
Скульптура художницы в Лилле. 2003
Franck Crusiaux / Gamma-Rapho / Getty Images
Образы плодородия, знакомые Кусаме по детству на ферме — ключевые в ее искусстве. Речь не только о тыквах: уже в ранних ее работах в изобилии встречаются фаллические символы — щупальца, побеги, змеи и так далее. Растительная жизнь в изображении художницы принципиально неподвластна человеку: одно время ее любимым форматом были «аккумулятивные скульптуры» — диваны и стулья, покрытые беспорядочными наростами вроде грибов или кораллов, будто на затонувшем судне или в заброшенном городе среди джунглей. 
Выставка Кусамы в Национальной галерее Виктории в Мельбурне. 2024
Graham Denholm / Getty Images for NGV
В некоторых ее инсталляциях точно так же ведет себя горошек. Скажем, в «Комнате уничтожения» 2002 года Кусама предложила зрителям оставлять разноцветные стикеры в белом интерьере; хаотично расклеенные яркие точки напоминали не столько узор, сколько плесень или лишайник. 
Гороховый паттерн вообще не такой безобидный, как кажется на первый взгляд. В природе такая расцветка встречается у ядовитых организмов — вроде мухоморов, тропических лягушек-древолазов или некоторых осьминогов: так они предупреждают хищников, что несъедобны.
Выставка Кусамы в лондонском Tate Modern. 2005
Guy Bell / Shutterstock / Vida Press
Инсталляция в Martin Gropius Bau в Берлине. 2021
Adam Berry / Getty Images
Только вот и плесень, и лишайник, и ядовитые осьминоги — органичная часть экосистемы; жизнь вообще не обязана быть удобной, настаивает Кусама в своих работах. Все ее искусство — по сути, бунт против нормы, которую люди навязывают и природе, и сами себе. А что до коммерческого успеха — так это потому, что все мы тоскуем по свободе.