Президент США Ричард Никсон еще в 1971 году объявил наркотики «врагом общества номер один». Однако спустя полвека, сотни миллиардов потраченных долларов и миллионы погибших веществ на улицах стало только больше, а сами они стали дешевле, чище и смертоноснее. Международный консультант по снижению вреда и наркополитике, автор портала о наркосцене России Drugmap.ru Алексей Лахов объясняет, как так вышло — и сработают ли альтернативные подходы.

Запрещать наркотики кажется логичным. Но ни к чему хорошему это не привело55 лет назад, в июне 1971 года, президент США Ричард Никсон назвал злоупотребление наркотиками «врагом общества номер один» и тем самым положил начало риторике так называемой «войны с наркотиками».
25 лет назад, в 2001-м, появился Международный день осведомленности о передозировках — его отмечают 31 августа. Выходит, есть отдельная дата, чтобы вспоминать умерших от наркотиков людей — хотя полувековая «война», по идее, должна была искоренить проблему. Вместо этого количество жертв только растет. По данным американских Центров по контролю и профилактике заболеваний, за 2016–2022 годы в одних только США от передозировок умерли около 578 тысяч человек. В основном они употребляли синтетические опиоиды. В итоге в 2022-м число число жертв передозировок в США выросло по сравнению с 2010-м в 23 раза (!). А в 2023-м наркотики стали причиной смерти почти полумиллиона человек по всему миру. Это на 29% больше, чем 10 лет назад (хотя частично рост объясняется еще и увеличением населения).
Таким образом, день осведомленности о передозировках — это не только способ почтить память друзей и родных, но и, если называть вещи своими именами, ежегодная констатация провала «войны с наркотиками».
Этот провал обсуждается как минимум последние 15 лет.

• Еще в 2011 году Глобальная комиссия по наркополитике открыла свой доклад словами: «Война с наркотиками проиграна с разрушительными последствиями для личности и общества». Под этим подписались бывший генсек ООН Кофи Аннан, экс-президенты Бразилии, Колумбии, Мексики и Швейцарии, экс-глава Федеральной резервной системы США Пол Волкер и писатель Марио Варгас Льоса.
• Эксперты Лондонской школы экономики в докладе 2014 года (с предисловием, которое подписали пять нобелевских лауреатов) показали, что за три десятилетия жесткого правоприменения цены на героин и кокаин в США упали, а чистота веществ выросла — вопреки многократному увеличению расходов на полицию и вероятности ареста.
• В 2016-м комиссия, созданная Университетом Джонса Хопкинса и научным журналом The Lancet, подтвердила, что запреты напрямую и косвенно способствуют передаче ВИЧ и гепатита C, насилию и передозировкам, но не приводят к обрушению наркорынков.
• Фолькер Тюрк — действующий верховный комиссар ООН по правам человека — в октябре 2023 года заявил: «И морально, и практически подход „войны с наркотиками“ провалился». В декабре 2024-го на конференции в Варшаве он был еще более категоричен: «Доказательства однозначны. Так называемая „война с наркотиками“ провалилась полностью и бесповоротно».
• В 2025 году Программа развития ООН — агентство, которое помогает странам бороться с бедностью, неравенством и укреплять институты, — выпустила доклад, посвященный политике в сфере наркотиков. В нем четко и недвусмысленно говорится, что традиционные карательные подходы к контролю над наркотиками «оказались неэффективными или прямо контрпродуктивными», если взять за основу ключевые показатели в экономике, управлении, здравоохранении, экологии и правах человека.

Если война с наркотиками очевидно проиграна, то почему продолжается запретительная политика? Почему бюджеты силовых ведомств растут? И почему тюрьмы по-прежнему забиты людьми, арестованными за правонарушения, которые связаны с наркотиками?
Запреты выгодны. И вот почемуТолько в 1961 году страны договорились о том, как выстраивать систему наркоконтроля — тогда приняли Единую конвенцию ООН о наркотических средствах. Она свела воедино разрозненные договоры первой половины века и закрепила принцип, согласно которому определенные вещества подлежат контролю, а их производство, оборот и потребление вне узко очерченных медицинских и научных рамок должны быть уголовно наказуемы. Сами вещества Конвенция ранжирует по спискам (всего их четыре) — в зависимости от того, может ли вещество приводить к злоупотреблению и может ли оно быть лекарством.
Две последующие конвенции дополняют эту конструкцию. Договор 1971 года о психотропных веществах распространяет контроль на синтетические соединения и одновременно добавляет гибкости в регулировании их медицинского применения. Конвенция 1988 года против незаконного оборота обязывает государства нарастить международное правоприменение и ужесточить внутреннее уголовное законодательство. Примечательно, что все три конвенции при этом прямо предусматривают «альтернативы наказанию»
для людей, употребляющих наркотики. Не менее показательно, что подавляющее большинство стран десятилетиями почти не пользовались этой гибкостью.
Важный нюанс: международные конвенции не делят сами вещества на «легальные» и «нелегальные». Легальными или нелегальными бывают связанные с ними действия — выращивание, производство, оборот, хранение, употребление. Одна и та же молекула может быть лекарством в аптеке и преступлением на улице.
Из этого правила, впрочем, есть суровое исключение. Вещества Списка IV (туда, например, входит героин) Конвенция считает особо опасными и не имеющими существенной терапевтической ценности и разрешает государствам запрещать их вплоть до медицинского применения — чем многие страны и пользуются. И наоборот — система полна парадоксов рассогласования между национальным и международным правом, поскольку, например, алкоголь в ряде стран запрещен внутренними законами, но никак не регулируется конвенциями, а каннабис легализован на национальном уровне в Канаде и Уругвае, но остается под запретом согласно международному праву. Легальность, таким образом, определяется не фармакологией, а контекстом и системой правосудия.

Чем легализация отличается от декриминализации Узнать
 — это снятие уголовного наказания за определенные действия, обычно за хранение и употребление наркотиков для личного пользования, а иногда и за их мелкую поставку или выращивание. Уголовную ответственность при этом либо заменяют административной в виде штрафа или перенаправления в соответствующие социальные или медицинские организации, либо убирают совсем. Пороговые количества, отделяющие «личное» от «сбыта», в разных юрисдикциях сильно разнятся. Отдельно различают декриминализацию de facto (когда уголовная статья формально сохраняется, но не применяется) и de jure (когда ее убирают из закона). Рынок при любом варианте остается нелегальным.
 — это перевод ранее запрещенной деятельности (производства, поставки, продажи) в правовое поле. Этот термин описывает сам факт правовой реформы, а не конкретные правила, которые за ней следуют. Регулирование же — это уже основанные на оценке риска правила, в частности, контроль над самим продуктом, ценой, налогами, маркетингом, лицензированием продавцов и возрастным доступом. Модели варьируются в широком диапазоне — от государственной монополии до коммерческой розницы и некоммерческих ассоциаций, — и могут охватывать как часть, так и всю цепочку поставок.


Корни репрессивной модели нужно искать в колониальном бизнесе XIX века. Британская империя вела две Опиумные войны с Китаем (1839–1842 и 1856–1860 годы) не ради запрета, а за право беспрепятственно ввозить индийский опиум для покрытия торгового дефицита. Запреты появились позже. Историк Диана Ким в книге «Империи порока» объясняет: колониальные администрации Юго-Восточной Азии сначала десятилетиями зарабатывали на опиумных монополиях, а в первой половине XX века начали их запрещать. Запрет вырос из вполне утилитарной задачи — нужно было навести порядок и укрепить власть. Пока опиум приносил колониям деньги, его продавали без зазрения совести. Когда он стал создавать проблемы в виде беспорядков, долгов, недовольства населения и, да, растущего числа наркозависимых людей, его стало выгоднее запрещать. Получается, мораль ни при чем: и торговля, и запрет были лишь двумя способами управлять людьми и извлекать из них пользу.
Еще один ключевой элемент системы — социальный и расовый контроль. Историк Сюзанна Райс в своей книге доказывает, что юридический статус вещества определяется не его токсичностью или фармакологией, а тем, кто его производит и употребляет. Например, после Второй мировой войны США стали энергичнее других стран контролировать психоактивные вещества. Причем правительство умудрилось встроить эту политику в логику холодной войны, а также прикрыться защитой интересов собственной фарминдустрии.
Ранняя американская наркополитика вообще строилась на открытом расизме. Опиум связывали с китайскими мигрантами, кокаин — с темнокожим населением, марихуану — с мексиканцами. В 1994 году помощник Никсона Джон Эрлихман якобы признался, что антинаркотическая кампания имела конкретные политические цели:
[У нас] было два врага: антивоенные левые и черные… Мы знали, что не можем сделать нелегальным протест против войны [во Вьетнаме] или цвет кожи, но, связав хиппи с марихуаной, а черных — с героином, и криминализировав и то и другое, мы получили возможность подорвать эти сообщества. Мы могли арестовывать их лидеров, проводить обыски в их домах, срывать их собрания и снова и снова очернять их в вечерних новостях. Знали ли мы, что врем о наркотиках? Ну конечно.Несмотря на дискуссии вокруг аутентичности этой цитаты, она исчерпывающе описывает саму механику «войны с наркотиками» и ее превращение в инструмент решения геополитических, расовых и бюджетных задач — но никак не задач, которые касаются здоровья. У системы с такой архитектурой не бывает «провала». То, что по медицинским меркам кажется катастрофой, с точки зрения политиков и правоохранителей может считаться успехом.
Есть несколько причин, по которым запреты не работаютCторонники запретов опираются на теорию сдерживания. То есть считают, что благодаря силовому давлению предлагать запрещенные вещества начинают реже, это приводит к росту цен и к тому, что люди начинают потреблять меньше.
При определенных условиях это действительно происходит. Исследователь Джонатан Коулкинс на примере США и криминолог Дон Уэзерберн, изучавший дефицит героина в Австралии в 2000-х, аргументируют, что жесткий контроль действительно может удерживать базовые цены на высоком уровне, усложнять доступ к веществам для потенциальных потребителей и даже приводить к снижению уровня наркозависимости и передозировок.
В масштабе рынка, однако, эта логика перестает работать, поскольку он адаптируется быстрее, чем ему успевают перекрыть кислород. Исследователи Питер Ройтер и Гарольд Поллак утверждают, что силовой подход практически не влияет на конечную стоимость товара. Рынок адаптируется и делает это через ряд описанных в экономике эффектов.

• Например, арест глав картелей или уничтожение крупных криминальных структур в Мексике приводит не к ликвидации рынка как такового, а к его дроблению на десятки мелких, более агрессивных и неуправляемых группировок, еще и провоцируя всплеск уличного насилия.
• Если «пережать» наркотрафик в одной точке, он «вздуется» в соседней. Иначе говоря, перекрытие одного транзитного канала перенаправит трафик в соседнюю юрисдикцию. В качестве примера обычно приводят успехи силовиков на Карибах в 1980-х, которые стали причиной переноса наркотрафика в Мексику.
• Чем более эффективно правоохранительные органы уничтожают растительное сырье, тем сильнее рынок уходит в сторону синтетических препаратов. Фентанил, нитазены, мефедрон не зависят от полей и погоды, их легче прятать, перевозить и производить, да и стоят они дешевле. Здесь работает так называемый «железный закон запрета». Он означает, что попытки перекрыть и подавить нелегальное предложение наркотиков создают экономическое и логистическое давление в пользу компактных заменителей. Например, когда в США действовал сухой закон, контрабандисты стали привозить не более слабые напитки вроде вина и пива, а виски и другой крепкий алкоголь.

При этом ежегодно на реализацию запретов тратится около ста миллиардов долларов. Это в 750 раз больше, чем вкладывается в снижение вреда
в странах с низким и средним уровнем дохода. Эти деньги поступают в бюджеты полиции, таможни, армии, службы исполнения наказаний и частных подрядчиков. Каждый пятый заключенный в мире сидит за наркотики.
Снижение вреда помогает людям не болеть и не умирать. Но в разных странах не спешат его использоватьЕсли полвека силового подхода сделали наркотики только более смертоносными, напрашивается альтернатива, в пользу которой за 30 лет уже сложился как минимум медицинский консенсус, — снижение вреда.
Логика этого подхода заключается в том, что наркотики никуда не денутся, и поэтому главная цель должна состоять не в построении недостижимого мира без наркотиков, а в снижении смертности, болезней и насилия, связанных с их употреблением. На практике это включает в себя распространение стерильных шприцев (поскольку это останавливает передачу ВИЧ и гепатита C), применение опиоидной заместительной терапии (поскольку она в разы снижает смертность и выводит наркопотребителей из мира криминала), раздача средства от передозировок налоксона, проверка веществ на примеси, открытие помещений для безопасного употребления наркотиков и многое другое.
Сейчас все эти подходы используют не так уж часто. Данные организации Harm Reduction International отрезвляют: в 2025 году снижение вреда поддерживали в национальной политике или на практике 112 стран, программы раздачи игл и шприцев работали в 93-х, заместительную терапию предлагали 95, а продвинутые сервисы вроде комнат безопасного употребления и распространения принадлежностей для более безопасного курения стимуляторов существовали лишь в 19 и 26 странах соответственно.
Несмотря на определенный рост этих показателей по сравнению с предыдущими годами, в большинстве государств доминируют криминализация и карательные меры в отношении наркотиков. Такой подход подрывает усилия по снижению вреда, продолжает подпитывать стигму и дискриминацию и отпугивает людей, употребляющих наркотики, от обращения за жизненно важной помощью. Чтобы добиться реального прогресса, это противоречие необходимо устранить.
Каноническая история успеха — Португалия. Здесь в 2001-м декриминализовали хранение всех веществ для личного использования и перенаправили деньги из системы наказаний на программы поддержки. В частности, на работу так называемых комиссий по разубеждению. В их состав входят юристы, врачи и социальные работники — они оценивают риски конкретного человека, связанные с употреблением наркотиков, и в зависимости от этого предлагают направление на лечение, консультации по снижению вреда или выносят предупреждения. В результате снизилось проблемное потребление, передозировки и инфекции.
Однако финансирование снижения вреда в стране с 2001 года почти не росло; комиссии по разубеждению завалены делами о непроблемном употреблении каннабиса; а на крэк и новые синтетические вещества модель почти не реагирует. Некоторые эксперты говорят, что португальскую реформу, по сути, законсервировали и перестали развивать.
У снижения вреда и декриминализации есть и неоднозначные эффектыВ 2020 году в штате Орегон в США декриминализовали хранение любых веществ, однако в 2024-м уголовную ответственность вернули. Ученые по-прежнему спорят об эффективности этой попытки. Одни исследователи видят, что реформа привела к большему количеству смертей, другие — нет.
Похожий сюжет разворачивается в канадском споре о safe supply, то есть выдаче проверенных фармацевтических опиоидов вместо смертельного уличного порошка. В одних исследованиях обнаруживают рост госпитализаций в связи с передозировками опиоидами, в других — видят снижение смертности от всех причин. Некоторые ученые озабочены тем, что подобные инициативы могут привести к снижению контактов между людьми, употребляющими наркотики, и медицинскими профессионалами. А это необходимо, чтобы люди двигались в борьбе с зависимостью и получали необходимую заботу. Впрочем, авторы сходятся, что данные еще сырые и нужны дополнительные исследования.
Даже там, где изменения очевидно приносят пользу, можно увидеть оборотную сторону. Легализация каннабиса приводит к снижению числа арестов и массовому погашению судимостей, но в то же время может способствовать росту расстройств, вызванных употреблением, и отравлений, включая детские (от съедобных форм).
Кроме того, есть опасения, которые связаны с так называемым корпоративным захватом. Регулируемый рынок — это рынок с производителями, заинтересованными в наращивании объемов продаж. Возникает парадокс, когда замена уличного дилера на акционерное общество с отделом маркетинга может стать не решением проблемы, а сменой одного набора рисков на другой.
Как изменится наркополитика — неизвестно. Где-то есть прогресс в снижении вреда, где-то изучают новые подходы, а где-то — все как преждеБолее 500 миллионов человек живут в юрисдикциях, где каннабис в той или иной форме легально урегулирован для немедицинского использования.

• Полностью или частично рекреационный каннабис легализовали на национальном уровне всего несколько стран. В частности, Уругвай, Канада, Мальта, Люксембург, Германия, ЮАР и Чехия плюс 24 штата США.
• В Индии вопрос законности употребления семян и листьев каннабиса отдан на откуп штатов, но в целом по стране использование смолы и соцветий каннабиса в рекреационных целях запрещены.
• В Мексике запрет на употребление каннабиса в рекреационных целях признан Верховным судом незаконным еще в 2018 году; тем не менее к отмене соответствующих законов это пока не привело.
• В коммерческой рознице каннабис может продаваться пока только в Уругвае и Канаде.
• Остальные страны ограничиваются домашним выращиванием и некоммерческими клубами.

А как же Нидерланды? Узнать
В настоящее время в стране происходит историческая реформа в наркополитике, затрагивающая знаменитые кофешопы. Десятилетиями в стране действовала система gedoogbeleid (политика терпимости), при которой розничная продажа каннабиса в кофешопах разрешалась, но выращивание и оптовые закупки оставались нелегальными.
С апреля 2025 года в 10 пилотных муниципалитетах кофешопы обязаны полностью перейти на торговлю каннабисом, произведенным лицензированными нидерландскими гроверами. Государство сурово регулирует процесс — проверяется качество товара (отсутствие пестицидов), уровень тетрагидроканнабинола и каннабидиола, а путь продукции от семян до кассы отслеживается цифровыми системами. Цель четырехлетнего эксперимента — снизить уровень преступности и оценить влияние легального рынка на общественное здоровье.
Несмотря на эксперимент, правое правительство относится к реформе сдержанно, а в Амстердаме и других городах продолжают ужесточать правила для туристов (например, вводят ограничения на работу кофешопов в центрах городов).


Декриминализация же других веществ, входящих в списки наркотиков, скорее остается исключением. 145 стран все еще криминализуют хранение и употребление, и цель Глобальной стратегии по СПИДу — чтобы к 2025 году доля таких стран упала ниже 10% — очевидно провалена.
Что касается снижения вреда, то в 2024 году впервые в истории Комиссия ООН по наркотикам приняла резолюцию, прямо поддерживающую этот подход. Но снижение вреда — это не волшебная таблетка, приняв которую, можно забыть о провале «войны с наркотиками». Это набор мер, которые будут работать как должно при условии достаточного финансирования, изменений в законодательстве и отказе от карательного подхода.
Тут важен и культурный аспект. Филиппинский исследователь Гидеон Ласко отмечает, что в некоторых странах Глобального Юга карательная политика воспринимается как элемент суверенитета, а концепция снижения вреда — как внешнее давление, как нечто, навязанное Глобальным Севером. Это говорит о том, что даже подходы, где во главе угла стоят права человека и медицинская и социальная помощь, требуют адаптации к локальным контекстам, а не слепого копирования западных моделей.
В то же время появляются новые идеи, как можно сделать жизнь людей безопаснее. В конце концов отсутствие налоксона, неизвестный состав уличного вещества или страх вызова скорой из-за риска ареста — факторы, напрямую влияющие на смертность. Например, предлагается концепция из трех элементов: , , то есть сокращение числа заключенных, и , или перенаправление средств из силовых ведомств в систему здравоохранения. Авторы подчеркивают, что реформа должна не просто отменить запреты, но и не допустить перехода рынка под контроль транснациональных корпораций.
Так или иначе, сейчас агрессивную «войну с наркотиками» невозможно полностью свернуть. Это уже делали, и это не помогает. Судя по всему, дело в том же, в чем было, когда британские корабли заходили в китайские порты, чтобы торговать опиумом, — в политических интересах, деньгах и власти. С этого начиналась «война с наркотиками». На этом, похоже, она держится до сих пор.