В середине августа умерла Эрика Чхартишвили — редактор книг Бориса Акунина (Григория Чхартишвили), его жена, с которой писатель прожил больше 40 лет. В последние годы она боролась с раком. 2 сентября Чхартишвили опубликовал «Книгу Эрики» — мемуары из 105 страниц, посвященные жене. Книга опубликована бесплатно целиком, прочитать ее можно на сайте «Книжного клуба Бабук». С разрешения писателя «Медуза» публикует две финальные главы книги — о Плане, который был у пары на случай, если кто-то из них уйдет первым.

Желтый лифтЭрика проболела пятнадцать месяцев. Мы знали, что это неизлечимо. Было очень тяжело и очень плохо, но не страшно. Потому что у нас был План.
Возник он так.
В декабре двадцать второго года я сильно захворал. Думал, затяжной грипп. Но сделали скан, на котором легкие напоминали горгонзолу, и сказали: рак в терминальной стадии. «Не знаю, сколько ему осталось», — шепнул терапевт Эрике.
Она ухаживала за мной с окоченевшей улыбкой, в глазах застыл ужас, но держалась молодцом. Потом рассказала, что несколько раз по ночам выходила на пустой пляж (дело было в Испании, в мертвый сезон) и громко кричала.
Я же был занят делом. Писал сразу две книги. Приключенческий роман (который, что неудивительно, получился так себе) и «Мой календарь»
. Чтобы, оставшись одна, Эрика каждый день читала с утра что-нибудь занятное и жизнеутверждающее. (Потом, как полагается у писателей, я все это изобразил в романе «На санях», где смертельно больной писатель заранее планирует жизнь своей будущей вдовы.)
Я очень сильно боялся. Не умереть, а того, что будет с Эрикой, когда портфолио, в которое она инвестировала всю себя, лопнет.
Полтора месяца спустя, уже в Англии, после двух биопсий и консилиума мне объявили, что произошла ошибка в диагнозе. У меня редкое заболевание легких, по симптоматике очень похожее на запущенный рак. За полгода меня вылечили. Наша жизнь снова стала счастливой.
Но меня мучила проблема, для которой требовалось найти решение.
Я написал письмо и вручил его Эрике из рук в руки. Она этой процедуры, никогда прежде не бывавшей, ужасно напугалась. Отправилась на террасу читать, а я остался в комнате, волнуясь. Сделал фотографию на память.

Издательство BAbook
Вот это письмо:
Все это время, два с половиной месяца после того, как неожиданно и счаcтливо завершился наш experience, так многому меня научивший, я ломал голову над проблемой, которая осталась нерешенной. Мы оба боимся остаться в одиночестве
и еще больше — оставить в одиночестве второго. А все очень просто. И страшно только на первый взгляд. На самом деле нет. Мы оба сильно немолоды. И уже получили от жизни очень многое, грех жаловаться. Если тебя не станет, мое существование превратится в тоску и сплошное несчастье. Писать книжки я тоже вряд ли смогу. Или какую-нибудь депрессуху, ну ее на фиг. Про то, что будет с тобой, если останешься одна, даже думать не хочу. Зачем жить, если в жизни нет ни радости, ни смысла? Особенно после стольких лет осмысленности и счастья. Я не считаю, что жизнь сама по себе имеет какую-то ценность. Хорошая — да, плохая — нет. В сущности о чем мы давно говорим и даже мечтаем? О том, что лет через двадцать, или сколько там нам осталось, эвтаназия по собственному выбору войдет в норму и мы спокойно, без сожалений, уйдем. Сложится так — отлично. Но если конец к кому-то из нас подкрадется раньше? Что, собственно, меняется? Ну, уйдем не в девяносто лет, а, не знаю, в семьдесят. Все равно позади долгая, счастливая жизнь, к тому же она не успеет омрачиться болезнями, дряхлостью и т. п. Когда станет ясно, что один неизлечим, второй скажет себе: ну, я за компанию. И все. Никаких моральных терзаний, никакого чувства вины. Можно быть безмятежным и наслаждаться жизнью — сколько ее осталось. Ни горя, ни ужаса перед будущим. Не спеша подготовиться. Когда подойдет время, сердечно поблагодарить жизнь за все хорошее, вежливо попрощаться. И видеть сны, быть может. Вместе.Красивая жизнь, красивый финал. Мы сами закрыли ворота, мы сами. Всем спасибо, все свободны. Только нельзя дотягивать до момента, когда заболевший уплывает в бессознательное состояние, а второй остается на берегу один. Такие поступки можно совершать только вдвоем. Так что, когда надежды на излечение не останется, тянуть нечего. Этот концепт, если мы его примем, избавляет от единственного оставшегося страха: что ты останешься одна или что я останусь один. Все, бояться больше будет нечего. Прочитав, Эрика сказала: «Уф, ну ты меня напугал. Я думала, плохое что-то. А предложение отличное. Не буду больше этого бояться». Вот и все обсуждение.
Страх из нашей жизни ушел. Этот разговор я потом вставил в повесть «Проснись!». И из суеверных соображений — чтобы с нами такого не случилось — описал ситуацию, которой допустить нельзя: в повести муж именно что «уплывает в бессознательное состояние» и из их чудесного плана ничего не выходит, жена остается «на берегу одна».
Ну а смерти как таковой мы давно уже не боялись, много об этом между собой говорили. Этот страх уходит с возрастом — один из плюсов старения.
Что касается суицида, то мое отношение к нему сформировалось давно — еще когда я писал книгу «Писатель и самоубийство»
. Меня ведь интересовали не писатели, а вопрос: допусти́м ли — не вообще, а лично для меня — суицид как выход из катастрофической ситуации.
Ответ получился такой. Если суицид — проявление силы духа, то да. Если проявление слабости (плохо жить, страх перед будущим) — то нет.
Когда та, кого ты любишь, должна одна отправиться «в мрачный дол, где ночь кругом, где тьма кругом», разделить с ней это путешествие — поступок сильный и правильный.
Через несколько дней после того, как Эрика умерла, незнакомая художница Yulia Bunnell прочитала мой пост о случившемся. «Он так меня потряс, что я сразу села рисовать», — написала она мне. И прислала рисунок, очень точно отразивший мое главное тогдашнее чувство.

Издательство BAbook
Отпускать Эрику одну в это пространство я не собирался.
13 августа в больнице объявили с британской прямотой, что варианты лечения исчерпаны, дальше только паллиатив. И, с британской же практичностью, сказали: незачем вам тратить такие деньжищи на больницу, обезболивающие можно давать и дома, там вашей жене будет лучше.
Я сказал Эрике: «Ну что, пора? Чего ради тебе мучиться, а мне на это смотреть? Завтра тебя выпишут, увезу тебя домой и улетим. Я заказываю лифт?»
— Давай, — легко согласилась Эрика.
План мы в подробностях обсудили раньше. Все распоряжения были сделаны, необходимые инструкции оставлены.
Мы решили, что улетим с нашего балкона. Тридцать третий этаж, внизу крыша. Никому на голову не свалимся, никого, кроме спецслужб, зрелищем не травмируем. Незадолго перед тем прочитали в газете, что родители с неизлечимо и мучительно больным ребенком прыгнули с высокого этажа, и мы оба согласились, что это акт высокой любви.
Лифт-подъемник был нужен, потому что Эрика очень ослабела и по приставной лесенке бы не поднялась.
Она сядет на стул. Я подниму платформу до уровня перил. Потом поднимусь сам. Мы обнимемся, прыгнем, секунд десять поорем, и все. Наша жизнь навсегда останется счастливой, жалеть не о чем.
Лифт у меня тоже был присмотрен заранее. Я тут же, прямо из палаты, заказал его с экстренной доставкой на следующее утро.
Мы очень славно провели вечер — болей не было. Вспоминали всякое смешное и приятное, даже распевали песни. Потом опять начался приступ, Эрике сделали укол, она уснула. А я сходил за вином. Сидел в темной палате, выпивал, думал: это последняя ночь в нашей жизни, ну и отлично.
Утром — Эрика крепко спала — я поехал домой принимать покупку. Лифт оказался желтым. При чем тут цвет измены, подумал я.
Выкатил тяжеленную хреновину на балкон. Настроение было умиротворенное. Все хорошо и правильно.

Издательство BAbook
Вернулся в больницу — выписываться.
А Эрика спит, и добудиться ее не получается.
Вызвал врача. Прикатили медицинские аппараты.
Врач говорит: «Это не сон. Она без сознания и уже не очнется. Her body is shutting down. До конца остается несколько дней, максимум неделя».
Я помертвел. У меня возникло страшное подозрение. Что Эрика вчера так легко согласилась, потому что чувствовала: никакого полета не будет. Она опять решила самое важное за меня и без меня, рассудив, что так для меня будет лучше. Мою теорию суицида она знала. Кончать с собой из-за того, что мне тоскливо и я боюсь несчастной жизни, я не стану. Это слабость и стыдно.
Мое предположение подтвердилось на следующий день. Эрика вдруг (никто, в том числе и я, не ждал) приоткрыла глаза. Я к ней наклонился. Она прошептала: «Как же тебе без меня будет плохо». И еще несколько слов, которые останутся только со мной.
Потом она застонала, ей сделали укол, она закрыла глаза, и больше я ее глаз уже не видел.
Назавтра я спешно организовал hospital-at-home, Эрику перевезли, уложили в ее любимой комнате. Я надеялся, что в этом помещении она что-то почувствует и, может быть, снова очнется. Но той же ночью она умерла, словно только дожидалась возвращения домой. Медбрат постучал ко мне в спальню: «Она больше не дышит».
Я долго сидел в темноте, держал Эрику за руку. Потом, видимо, отключился. Открыл глаза — был рассвет. Лицо у Эрики было золотое от солнца и какое-то… прекрасное. Оно еще и меняло выражение. Я знаю про лицевые мышечные сокращения у покойников, я автор криминальных романов. Но лицо Эрики менялось — так мне казалось — особенным образом. Сначала оно было возвышенным. Потом на нем появилась спокойная полуулыбка. Потом оно стало очень далеким.
Меня поразила вот какая мысль.
В наших отношениях я всегда был более знающим. Она меня постоянно спрашивала о чем-то, чего не знала, и я рассказывал, объяснял. Мы были Знайка и Незнайка. Но сейчас наши роли поменялись. Она уже знает самое-самое главное — что там, а я не знаю. Смотрю на нее снизу вверх, и она поднимается все дальше, все выше, откуда меня уже не видно.
Приехали люди в черном. Накрыли Эрику покрывалом, увезли.
А теперь я повсюду нахожу оставленные мне записки и шпаргалки: как что включается и где что найти. Нет, она не собиралась брать меня с собой. Просто хотела, чтобы я в эти месяцы меньше изводился.
Поездка в РайОставаться в пустой квартире было невыносимо. Я сел в машину, чтобы куда-нибудь поехать. Решил, что поеду в Рай. Rye — прелестный городок в 100 километрах от Лондона. Думаю, Эрика наверняка в раю, где же ей быть еще, съезжу-ка туда и я. Мы были в Rye вдвоем лет десять назад, шутили по поводу названия. Вдруг я там получу какой-нибудь знак? Когда-то давно, еще до Плана, мы пообещали друг другу: если один умрет и будет хоть какая-то возможность послать оттуда сигнал — типа, у меня все окей, обязательно сделать это.
Приезжаю я в Рай, иду по уютным улицам, верчу головой. И вдруг застываю перед витриной какого-то магазина. Она вся в осьминогах, причем один громадный. Смотрит на меня, улыбается. И я решил, что это знак: у Эрики все окей.
На обложке книги — парный портрет, который когда-то нарисовала Эрика

Дело в том, что Эрика почему-то обожала осьминогов. Называла своим тотемным животным. У нас все дома были увешаны этими головоногими. Один из моих проектов по требованию Эрики даже назвали «Осьминог». И домашнее прозвище у Эрики было Октопусси.
На следующее утро я вернулся в Лондон. И увидел, что мне написали невероятное количество незнакомых людей. Они выражали сочувствие, провожали Эрику добрыми словами. Но ведь они ее совсем не знали, подумал я. И решил, что расскажу, какой Эрика была.
Вот, рассказал.
Книга моей жизни, написанная нами вдвоем, была волшебно прекрасна. Жаль, что она закончилась раньше, чем я.