«За меня заступились конгрессмены, нобелевские лауреаты. Я, конечно, этого совсем не заслуживаю». С российской ученой Ксении Петровой, которая попала в тюрьму после попытки ввезти в США эмбрионы лягушек, сняли обвинения. Вот что она рассказывает о заключе
0
Россиянку Ксению Петрову, биолога из Гарвардской медицинской школы, задержали в феврале 2025 года, когда она возвращалась в США из командировки во Франции. Ее обвинили в контрабанде за попытку ввезти в страну эмбрионы лягушек для исследований — и поместили в федеральную тюрьму. Дело Петровой получило большой резонанс, научное сообщество возмутилось. 4 ноября суд прекратил дело против ученой после того, как от своих обвинений отказалась прокуратура — «в связи с оценкой приоритетов и ресурсов ведомства». Сейчас Ксения Петрова просит в США политического убежища — в России она открыто выступала против войны.
— Да, все. Хотя на самом деле я еще не говорила толком с моими прекрасными адвокатами, поэтому не очень хорошо понимаю юридические тонкости.
— Ну, мы никогда, конечно, не ожидали 20 лет. Мы думали про возможные варианты развития событий, но, как говорил мой адвокат, маловероятно, что мне дали бы какой-то настоящий срок. Даже если бы суд признал, что факт контрабанды был, он все равно настолько незначительный.
— Было, да. Казалось, что и прокуроры, и позиция государства совершенно неадекватны. Но у меня было два абсолютно прекрасных адвоката, которые виделись мне как такие рыцари добра, которые борются со злом.
На заседаниях как-то очень быстро стало понятно, что судьи
с большим подозрением относятся к позиции прокурора, все судебные решения были в мою пользу. Поэтому я чувствовала себя под защитой демократии, надеялась, что правосудие восторжествует.
Год назад мне прокуратура сделала предложение — дело закрывают, но при этом меня депортируют. И все советовали: «Ну зачем тебе дело здесь? Наверное, лучше уехать и с этим не связываться». А я себя чувствовала настолько уверенной! Мы победим. Я не хочу никуда уезжать. Я останусь, у меня тут лаборатория, работа, у меня тут жизнь.
— Да, [с мотивировкой] что у них есть дела поважнее.
— Наверное, какую-то роль сыграло последнее решение суда. Один из моих адвокатов еще весной подал жалобу или петицию — не знаю точного термина — о том, что мое уголовное дело было vindictive
. Как это по-русски сказать?.. В общем, они преследовали меня, потому что хотели отомстить: тогда была кампания против Гарварда. На основании этого адвокат хотел запросить расследование и получить дополнительные документы. Например, переписку о том, как дело было начато, почему, кто его инициировал.
Суд встал на мою сторону и признал, что да, очень подозрительно, что после двух месяцев пребывания в детеншене
против меня вдруг открыли уголовное дело. Они [прокуроры] должны были предоставить нам эти документы. И может быть, они испугались и решили, что лучше это дело закрыть. Может, там действительно было что-то, что позволило бы суду решить, что дело было мотивировано чем-то таким.
— Все было настолько абсурдно! Сначала мне просто отменили визу в аэропорту. Сказали: «Теперь вы можете улететь обратно во Францию». Я сказала: «Ладно, хорошо». Потом мне задали вопрос: «Боитесь ли вы экстрадиции в Россию?» Я сказала: «Да, я боюсь, я была арестована один раз и не хочу, чтобы против меня начали уголовное дело».
И с этого момента всё — я потеряла вообще любой контроль. Меня посадили в маленькую тюрьму в аэропорту, на следующий день увезли в местную тюрьму в соседнем штате Вермонт. Неделю я вообще не понимала, что происходит.
Мне сказали, что меня передадут ICE
. Я не знала, что такое ICE. Я уезжала во Францию еще до инаугурации [Трампа], не читала новости, не знала, что началась кампания против мигрантов. Потом в этой тюрьме ICE меня нашел мой первый адвокат.
— На самом деле все было очень глупо. Мой самолет из Франции был утром, а мне еще нужно было зайти в лабораторию и забрать образцы. Я все делала в последний момент, очень торопилась. У меня было два фрагмента образцов, один — в коробке, которая была всегда со мной, и второй — в багаже.
Я прилетела в Бостон, чувствуя себя ужасно уставшей: у меня был джетлаг. И когда меня на паспортном контроле спросили, есть ли у меня что-то подозрительное в багаже, как-то так получилось, что я забыла про второй кусочек. Говорю: «Нет-нет». А потом вспомнила: «О господи!» Я объяснила, что я забыла, и этот мужчина, кажется, меня понял. Но все равно получилось очень тупо.
Мы пошли на досмотр багажа. Там начали вытаскивать все мои образцы, рассматривать и задавать вопросы. Я рассказывала: «Вот это такие-то лягушки, это такие-то лягушки». Ну, вообще это не лягушки, это очень маленькие лягушачьи эмбрионы. И абсолютно неживые, это были образцы, приготовленные, чтобы рассматривать их под микроскопом. Не то чтобы я везла каких-то живых лягушек, которые могут сбежать.
Я все рассказала, и мужчина сказал: «Мы, видимо, ваши образцы задержим, но вы скоро пойдете домой». Был небольшой допрос — откуда я, что за институт. И тут появилась какая-то другая тетя, которая начала говорить со мной совсем в другом тоне.
Она сразу отобрала у меня телефон и начала его читать. Устроила повторный допрос, уже с пристрастием. Спрашивала: «А вы в России где работали?» Спрашивала про каждое место, где я успела побывать во время моей поездки во Францию, с кем я встретилась, с какими друзьями из России. И после мне вынесли вердикт, что моя виза отменена. Мне, видимо, просто не повезло, что в аэропорту была ее смена.
— Из CBP (Customs and Border Protection, таможенно-пограничная служба США, — прим. «Медузы»).
— В августе этого года судья вынесла решение, что отмена визы была незаконной. У этой женщины не было оснований.
— Ну, это та же самая тюрьма, просто вместо маленьких клеток на несколько человек — огромный зал, в котором стоит огромное количество двухэтажных кроватей, одна к другой. В этом же зале находится туалет и несколько душевых. Целый день проходит внутри этого зала. Нам полагался час уличной прогулки в день, но это не всегда случалось.
Висят два телевизора — один на испанском, потому что там очень много испаноговорящих мигрантов. Они включены на полную громкость. Есть еще стол, за которым, если ты успел занять место, можно сидеть. Постоянный шум и гам, кто-то любит петь, кто-то молиться. При этом там постоянно холодно и ужасная еда, просто невыносимая.
Через три месяца из детеншена меня перевезли в тюрьму. И это уже было обычная американская тюрьма.
Детеншен мне казался таким огромным детским садом, потому что все иммигранты, которые там содержались, не связаны с криминалом. Они были легкие и веселые и все время пытались украсить все вокруг: делали цветы из бумаги, какие-то поделки. Охранники все сдирали и говорили, что нельзя. Но они это все равно делали. А в тюрьме я испытала абсолютный шок. Арестованные там в основном были связаны с наркотиками. Это было очень тяжелое время.
— Да, там был телефон, звонки стоили очень дорого. Нужно было, чтобы с воли тебе клали на него деньги. Звонки — ограниченной длины, в конце звонка женщина говорит: «У вас осталось три минуты», «У вас осталась одна минута» — и телефон отключается.
Сначала мы с адвокатом не знали, стоит ли широко освещать мой арест: мы очень надеялись, что меня выпустят, и излишнее журналистское внимание может помешать.
Но мне отказали дважды. С отписками, что я, возможно, сбегу.
Ксения Петрова покидает федеральный суд в окружении коллег и адвокатов. 12 июня 2025 года
Jonathan Wiggs / The Boston Globe / Getty Images
— Я до сих пор не уверена, что оно нужно. По поводу подобных образцов никто никогда не переживал. Ими никто обычно не интересуется.
— У нас в Америке есть точно такие же лягушки. Точно такой же вид. Но я просто очень жадная. У нас [в лаборатории во Франции] получились очень хорошие образцы. Мы потратили две недели, работали не покладая рук, и я думала, я таким образом сэкономлю время. Думала, приеду и сразу же их смогу засунуть в микроскоп и посмотреть.
Это были уже приготовленные очень маленькие эмбрионы, лягушачья икра, если говорить обычным языком. Они были нарезаны на тоненькие слайсы, срезы, и помещены внутрь специальных стекол. И еще часть была предподготовлена, в парафине.
Проект, которым мы занимались, был про эмбриологическое развитие. На самом деле лягушки — потрясающие, наверное, мало кто знает, но это очень хорошая биологическая модель, чтобы изучать эмбриологию. Потому что у них все развитие происходит снаружи и ими можно очень легко манипулировать. Очень много открытий в биологии было сделано именно с помощью эмбрионов лягушек.
До Гарварда я никогда с лягушками не работала, Когда увидела их в первый раз, подумала: «Господи, если бы мне это в школе показали, я бы полюбила биологию гораздо сильнее». Это просто какое-то невероятное чудо, когда ты можешь просто в маленьком микроскопе наблюдать развитие жизни на каждом этапе.
— Он должен был выступать свидетелем по моем делу. Но поступил он, наверное, не очень хорошо. Он очень испугался, хотя и был просто свидетелем. Уехал из страны и сказал, что по состоянию здоровья он не хочет давать показания.
Это был, наверное, самый страшный момент, потому что уголовное дело какое-то совершенно абсурдное и смешное. Но при этом свидетели почему-то сбегают.
— Ой, очень сильно. Он полностью оплачивает моего адвоката — я бы никогда не смогла сама его оплатить. Все сопереживали, давали показания о том, какая я хорошая, что меня должны отпустить.
Поддержка была просто невероятная. Конгрессмены, нобелевские лауреаты за меня заступались: Пол Нерс
и Мартин Чалфи
. Много великих ученых выражали поддержку публично и непублично. Поддерживал Брюс Альбертс
, он потом еще прислал мне свою величайшую книгу «Молекулярная биология клетки» с автографом. Кит Ямамото
, Ник Лейн
. Майкл Уэст
выступал в суде в мою защиту и, собственно, Марк Киршнер
— наш заведующий лабораторией.
Они, конечно, меня лично не знают. И, конечно, я совсем этого не заслуживаю. Но они заступились — просто с точки зрения защиты демократии, [выступления] в абсурдном деле против эмигранта, который на самом деле не совершил никакого преступления. Просто не задекларировал биологические образцы.
Я до сих пор не успеваю читать все сообщения, потому что нужно работать. Мне столько людей написали поздравления: учителя из школы, коллеги по предыдущим работам. Мне нужно всем отвечать, а это занимает очень много времени.
— Один раз был какой-то контакт. Говорили, что готовы оказать мне посильную помощь. А со стороны российских СМИ, мне показалось, нарратив был в основном такой: вот, она сбежала в Америку, смотрите, что в Америке делают.
Я биоинформатик. Если в двух словах, это применение математических или компьютерных методов в исследовании биологических данных. Когда началась война, я оканчивала магистратуру в МФТИ, и мне стало понятно, что я совсем не хочу оставаться в России. Хотя до этого я не думала, что вообще когда-нибудь покину страну, не думала в об этом в контексте моей карьеры. В начале войны я поняла, что это [жить в России] совершенно невозможно и нужно что-то делать. Тогда я начала искать работу или место для PhD.
И вот я нашла Леона. Если бы не он, у меня не было бы никаких шансов. У меня не было почти никакой истории публикаций, только одна или две [статьи]. В этом смысле мне ужасно повезло. Я на самом деле не какой-то там великий ученый. Надеюсь когда-нибудь стать чуть-чуть получше, но пока нет.
— Это очень смешно. Я просто очень люблю оперу. Почему-то однажды я подумала, вдруг в Большом театре есть позиция уборщицы, я буду работать там и слушать оперу…
На самом деле в России я получила очень хорошее образование — благодаря своим родителям, советскому наследию на физтехе (Ксения училась в Физтехшколе биологической и медицинской физики, — прим. «Медузы»), у меня была очень хорошая школа. Но после того, как я закончила учебу, я все еще искала себя и не могла понять, что делать. Кажется, сейчас с наукой в России тяжело.
— Скучаю ужасно. Я очень-очень люблю Россию, очень надеюсь, что там сменится режим и я смогу вернуться.
Когда появилось предложение поехать в Гарвард, у меня был шок. Я думала, что Гарвард — это что-то божественное, где-то на Олимпе, там все абсолютные боги, гении, а я туда поеду и буду совершенно не к месту. И вообще меня оттуда сразу же уволят. А оказалось, что моя физматшкола, обычная школа на самом деле, настолько хорошая, что я тут совсем не чувствовала себя бедным родственником. И я была очень горда в этом смысле за свою страну.
— Сейчас я занимаюсь совсем не тем, чем раньше. После того как меня выпустили из тюрьмы, еще полгода у меня не было разрешения на работу. Мою визу так и не восстановили — хоть судья и признала незаконность ее отмены, всеми иммиграционными делами занимаются уже другие люди, другие структуры, более подконтрольные государству.
— Да. Поэтому мы очень боялись, что после решения суда о моем освобождении до окончательного вердикта по уголовному делу ICE придет, схватит меня и снова будет детеншен. Судья говорила, что запрещает ICE меня трогать. Но процесс закончился, и сейчас я даже не знаю, есть ли у меня какая-то защита.
Я подаюсь на политическое убежище, ожидаю финального суда. Мой прежний начальник ушел из Гарварда, сейчас он открывает лабораторию в другом месте. А я осталась. Меня сразу же, как только снова появилось разрешение на работу, приняли в ту же самую лабораторию, в которой я и была. И я просто присоединилась к проектам моих коллег.
Мне сейчас больше всего интересно изучать старение, продление жизни — именно с точки зрения здоровья. По-английски про такое обычно говорят healthspan, здоровое старение.
А в целом я хочу стать настоящим ученым, чтобы наконец заслужить все внимание и всю помощь, которая мне была предоставлена, всю невероятную поддержку со всего мира, которую мне оказали. Я просто чувствую, что меня будто со всех сторон окружили и защитили, и это в конце концов помогло. В наши времена, наверное, какого-то хеппи-энда обычно ожидать не приходится. А тут он произошел, хеппи-энд.
Беседовала
— Да, все. Хотя на самом деле я еще не говорила толком с моими прекрасными адвокатами, поэтому не очень хорошо понимаю юридические тонкости.
— Ну, мы никогда, конечно, не ожидали 20 лет. Мы думали про возможные варианты развития событий, но, как говорил мой адвокат, маловероятно, что мне дали бы какой-то настоящий срок. Даже если бы суд признал, что факт контрабанды был, он все равно настолько незначительный.
— Было, да. Казалось, что и прокуроры, и позиция государства совершенно неадекватны. Но у меня было два абсолютно прекрасных адвоката, которые виделись мне как такие рыцари добра, которые борются со злом.
На заседаниях как-то очень быстро стало понятно, что судьи
с большим подозрением относятся к позиции прокурора, все судебные решения были в мою пользу. Поэтому я чувствовала себя под защитой демократии, надеялась, что правосудие восторжествует.
Год назад мне прокуратура сделала предложение — дело закрывают, но при этом меня депортируют. И все советовали: «Ну зачем тебе дело здесь? Наверное, лучше уехать и с этим не связываться». А я себя чувствовала настолько уверенной! Мы победим. Я не хочу никуда уезжать. Я останусь, у меня тут лаборатория, работа, у меня тут жизнь.
— Да, [с мотивировкой] что у них есть дела поважнее.
— Наверное, какую-то роль сыграло последнее решение суда. Один из моих адвокатов еще весной подал жалобу или петицию — не знаю точного термина — о том, что мое уголовное дело было vindictive
. Как это по-русски сказать?.. В общем, они преследовали меня, потому что хотели отомстить: тогда была кампания против Гарварда. На основании этого адвокат хотел запросить расследование и получить дополнительные документы. Например, переписку о том, как дело было начато, почему, кто его инициировал.
Суд встал на мою сторону и признал, что да, очень подозрительно, что после двух месяцев пребывания в детеншене
против меня вдруг открыли уголовное дело. Они [прокуроры] должны были предоставить нам эти документы. И может быть, они испугались и решили, что лучше это дело закрыть. Может, там действительно было что-то, что позволило бы суду решить, что дело было мотивировано чем-то таким.
— Все было настолько абсурдно! Сначала мне просто отменили визу в аэропорту. Сказали: «Теперь вы можете улететь обратно во Францию». Я сказала: «Ладно, хорошо». Потом мне задали вопрос: «Боитесь ли вы экстрадиции в Россию?» Я сказала: «Да, я боюсь, я была арестована один раз и не хочу, чтобы против меня начали уголовное дело».
И с этого момента всё — я потеряла вообще любой контроль. Меня посадили в маленькую тюрьму в аэропорту, на следующий день увезли в местную тюрьму в соседнем штате Вермонт. Неделю я вообще не понимала, что происходит.
Мне сказали, что меня передадут ICE
. Я не знала, что такое ICE. Я уезжала во Францию еще до инаугурации [Трампа], не читала новости, не знала, что началась кампания против мигрантов. Потом в этой тюрьме ICE меня нашел мой первый адвокат.
— На самом деле все было очень глупо. Мой самолет из Франции был утром, а мне еще нужно было зайти в лабораторию и забрать образцы. Я все делала в последний момент, очень торопилась. У меня было два фрагмента образцов, один — в коробке, которая была всегда со мной, и второй — в багаже.
Я прилетела в Бостон, чувствуя себя ужасно уставшей: у меня был джетлаг. И когда меня на паспортном контроле спросили, есть ли у меня что-то подозрительное в багаже, как-то так получилось, что я забыла про второй кусочек. Говорю: «Нет-нет». А потом вспомнила: «О господи!» Я объяснила, что я забыла, и этот мужчина, кажется, меня понял. Но все равно получилось очень тупо.
Мы пошли на досмотр багажа. Там начали вытаскивать все мои образцы, рассматривать и задавать вопросы. Я рассказывала: «Вот это такие-то лягушки, это такие-то лягушки». Ну, вообще это не лягушки, это очень маленькие лягушачьи эмбрионы. И абсолютно неживые, это были образцы, приготовленные, чтобы рассматривать их под микроскопом. Не то чтобы я везла каких-то живых лягушек, которые могут сбежать.
Я все рассказала, и мужчина сказал: «Мы, видимо, ваши образцы задержим, но вы скоро пойдете домой». Был небольшой допрос — откуда я, что за институт. И тут появилась какая-то другая тетя, которая начала говорить со мной совсем в другом тоне.
Она сразу отобрала у меня телефон и начала его читать. Устроила повторный допрос, уже с пристрастием. Спрашивала: «А вы в России где работали?» Спрашивала про каждое место, где я успела побывать во время моей поездки во Францию, с кем я встретилась, с какими друзьями из России. И после мне вынесли вердикт, что моя виза отменена. Мне, видимо, просто не повезло, что в аэропорту была ее смена.
— Из CBP (Customs and Border Protection, таможенно-пограничная служба США, — прим. «Медузы»).
— В августе этого года судья вынесла решение, что отмена визы была незаконной. У этой женщины не было оснований.
— Ну, это та же самая тюрьма, просто вместо маленьких клеток на несколько человек — огромный зал, в котором стоит огромное количество двухэтажных кроватей, одна к другой. В этом же зале находится туалет и несколько душевых. Целый день проходит внутри этого зала. Нам полагался час уличной прогулки в день, но это не всегда случалось.
Висят два телевизора — один на испанском, потому что там очень много испаноговорящих мигрантов. Они включены на полную громкость. Есть еще стол, за которым, если ты успел занять место, можно сидеть. Постоянный шум и гам, кто-то любит петь, кто-то молиться. При этом там постоянно холодно и ужасная еда, просто невыносимая.
Через три месяца из детеншена меня перевезли в тюрьму. И это уже было обычная американская тюрьма.
Детеншен мне казался таким огромным детским садом, потому что все иммигранты, которые там содержались, не связаны с криминалом. Они были легкие и веселые и все время пытались украсить все вокруг: делали цветы из бумаги, какие-то поделки. Охранники все сдирали и говорили, что нельзя. Но они это все равно делали. А в тюрьме я испытала абсолютный шок. Арестованные там в основном были связаны с наркотиками. Это было очень тяжелое время.
— Да, там был телефон, звонки стоили очень дорого. Нужно было, чтобы с воли тебе клали на него деньги. Звонки — ограниченной длины, в конце звонка женщина говорит: «У вас осталось три минуты», «У вас осталась одна минута» — и телефон отключается.
Сначала мы с адвокатом не знали, стоит ли широко освещать мой арест: мы очень надеялись, что меня выпустят, и излишнее журналистское внимание может помешать.
Но мне отказали дважды. С отписками, что я, возможно, сбегу.
Ксения Петрова покидает федеральный суд в окружении коллег и адвокатов. 12 июня 2025 года
Jonathan Wiggs / The Boston Globe / Getty Images
— Я до сих пор не уверена, что оно нужно. По поводу подобных образцов никто никогда не переживал. Ими никто обычно не интересуется.
— У нас в Америке есть точно такие же лягушки. Точно такой же вид. Но я просто очень жадная. У нас [в лаборатории во Франции] получились очень хорошие образцы. Мы потратили две недели, работали не покладая рук, и я думала, я таким образом сэкономлю время. Думала, приеду и сразу же их смогу засунуть в микроскоп и посмотреть.
Это были уже приготовленные очень маленькие эмбрионы, лягушачья икра, если говорить обычным языком. Они были нарезаны на тоненькие слайсы, срезы, и помещены внутрь специальных стекол. И еще часть была предподготовлена, в парафине.
Проект, которым мы занимались, был про эмбриологическое развитие. На самом деле лягушки — потрясающие, наверное, мало кто знает, но это очень хорошая биологическая модель, чтобы изучать эмбриологию. Потому что у них все развитие происходит снаружи и ими можно очень легко манипулировать. Очень много открытий в биологии было сделано именно с помощью эмбрионов лягушек.
До Гарварда я никогда с лягушками не работала, Когда увидела их в первый раз, подумала: «Господи, если бы мне это в школе показали, я бы полюбила биологию гораздо сильнее». Это просто какое-то невероятное чудо, когда ты можешь просто в маленьком микроскопе наблюдать развитие жизни на каждом этапе.
— Он должен был выступать свидетелем по моем делу. Но поступил он, наверное, не очень хорошо. Он очень испугался, хотя и был просто свидетелем. Уехал из страны и сказал, что по состоянию здоровья он не хочет давать показания.
Это был, наверное, самый страшный момент, потому что уголовное дело какое-то совершенно абсурдное и смешное. Но при этом свидетели почему-то сбегают.
— Ой, очень сильно. Он полностью оплачивает моего адвоката — я бы никогда не смогла сама его оплатить. Все сопереживали, давали показания о том, какая я хорошая, что меня должны отпустить.
Поддержка была просто невероятная. Конгрессмены, нобелевские лауреаты за меня заступались: Пол Нерс
и Мартин Чалфи
. Много великих ученых выражали поддержку публично и непублично. Поддерживал Брюс Альбертс
, он потом еще прислал мне свою величайшую книгу «Молекулярная биология клетки» с автографом. Кит Ямамото
, Ник Лейн
. Майкл Уэст
выступал в суде в мою защиту и, собственно, Марк Киршнер
— наш заведующий лабораторией.
Они, конечно, меня лично не знают. И, конечно, я совсем этого не заслуживаю. Но они заступились — просто с точки зрения защиты демократии, [выступления] в абсурдном деле против эмигранта, который на самом деле не совершил никакого преступления. Просто не задекларировал биологические образцы.
Я до сих пор не успеваю читать все сообщения, потому что нужно работать. Мне столько людей написали поздравления: учителя из школы, коллеги по предыдущим работам. Мне нужно всем отвечать, а это занимает очень много времени.
— Один раз был какой-то контакт. Говорили, что готовы оказать мне посильную помощь. А со стороны российских СМИ, мне показалось, нарратив был в основном такой: вот, она сбежала в Америку, смотрите, что в Америке делают.
Я биоинформатик. Если в двух словах, это применение математических или компьютерных методов в исследовании биологических данных. Когда началась война, я оканчивала магистратуру в МФТИ, и мне стало понятно, что я совсем не хочу оставаться в России. Хотя до этого я не думала, что вообще когда-нибудь покину страну, не думала в об этом в контексте моей карьеры. В начале войны я поняла, что это [жить в России] совершенно невозможно и нужно что-то делать. Тогда я начала искать работу или место для PhD.
И вот я нашла Леона. Если бы не он, у меня не было бы никаких шансов. У меня не было почти никакой истории публикаций, только одна или две [статьи]. В этом смысле мне ужасно повезло. Я на самом деле не какой-то там великий ученый. Надеюсь когда-нибудь стать чуть-чуть получше, но пока нет.
— Это очень смешно. Я просто очень люблю оперу. Почему-то однажды я подумала, вдруг в Большом театре есть позиция уборщицы, я буду работать там и слушать оперу…
На самом деле в России я получила очень хорошее образование — благодаря своим родителям, советскому наследию на физтехе (Ксения училась в Физтехшколе биологической и медицинской физики, — прим. «Медузы»), у меня была очень хорошая школа. Но после того, как я закончила учебу, я все еще искала себя и не могла понять, что делать. Кажется, сейчас с наукой в России тяжело.
— Скучаю ужасно. Я очень-очень люблю Россию, очень надеюсь, что там сменится режим и я смогу вернуться.
Когда появилось предложение поехать в Гарвард, у меня был шок. Я думала, что Гарвард — это что-то божественное, где-то на Олимпе, там все абсолютные боги, гении, а я туда поеду и буду совершенно не к месту. И вообще меня оттуда сразу же уволят. А оказалось, что моя физматшкола, обычная школа на самом деле, настолько хорошая, что я тут совсем не чувствовала себя бедным родственником. И я была очень горда в этом смысле за свою страну.
— Сейчас я занимаюсь совсем не тем, чем раньше. После того как меня выпустили из тюрьмы, еще полгода у меня не было разрешения на работу. Мою визу так и не восстановили — хоть судья и признала незаконность ее отмены, всеми иммиграционными делами занимаются уже другие люди, другие структуры, более подконтрольные государству.
— Да. Поэтому мы очень боялись, что после решения суда о моем освобождении до окончательного вердикта по уголовному делу ICE придет, схватит меня и снова будет детеншен. Судья говорила, что запрещает ICE меня трогать. Но процесс закончился, и сейчас я даже не знаю, есть ли у меня какая-то защита.
Я подаюсь на политическое убежище, ожидаю финального суда. Мой прежний начальник ушел из Гарварда, сейчас он открывает лабораторию в другом месте. А я осталась. Меня сразу же, как только снова появилось разрешение на работу, приняли в ту же самую лабораторию, в которой я и была. И я просто присоединилась к проектам моих коллег.
Мне сейчас больше всего интересно изучать старение, продление жизни — именно с точки зрения здоровья. По-английски про такое обычно говорят healthspan, здоровое старение.
А в целом я хочу стать настоящим ученым, чтобы наконец заслужить все внимание и всю помощь, которая мне была предоставлена, всю невероятную поддержку со всего мира, которую мне оказали. Я просто чувствую, что меня будто со всех сторон окружили и защитили, и это в конце концов помогло. В наши времена, наверное, какого-то хеппи-энда обычно ожидать не приходится. А тут он произошел, хеппи-энд.
Беседовала
