Бывшая участница Pussy Riot, активистка Рита Флорес (настоящее имя — Маргарита Коновалова) 24 августа рассказала, что в начале 2023 года ее завербовали сотрудники ФСБ. По словам Флорес, силовики угрожали ей убийством семьи, под давлением она согласилась сотрудничать и собирать информацию на современных художников и политических активистов, в том числе участников Pussy Riot. Среди прочего от Флорес требовали выведывать информацию у стрит-арт-художника Philippenzo
(Филиппа Козлова) и акциониста Павла Крисевича и доносить на них. Флорес утверждала, что пыталась намекнуть Крисевичу и его жене Елене, что против художника готовится новое уголовное дело, — и косвенно способствовала его отъезду из России в конце 2025 года. Сама она смогла уехать из страны только в середине августа 2026-го. «Медуза» спросила Павла Крисевича о дружбе с Флорес и о том, что изменилось, когда он узнал о ее связи с ФСБ.


— Для меня это была новость. Мы с Ритой даже после моего отъезда продолжали переписываться как ни в чeм не бывало. Я ничего не знал.
И только в последнее время она на долгий срок пропала, не отвечала на сообщения. Казалось, что либо что-то случилось, либо она просто долгое время не в сети, у неe сейчас это бывает.
Это было довольно сильным ударом по голове — что все на самом вот так.

— Нет. 

— До последнего нет. Я мог понять позицию Риты — что она оставалась в России даже в 2025 году. Ну, не все хотят уезжать в эмиграцию. Мы общались, встречались вживую. Рита рассказывала, что она совсем не хочет выезжать, даже несмотря на давление
. Говорила, что она завязала с активизмом, хочет спокойно, семейно пожить, родить ребeнка, всe в таком духе.
Я тоже человек, который оставался в России до 2025 года. Было понимание: если сидишь относительно спокойно и ничего активного не делаешь, у тебя остаeтся относительное поле для жизни. Поэтому я не видел ничего подозрительного. 
Хотя люди говорили: «Вот Рита уже столько времени сидит в России, это всe очень странно». Мне это странным не казалось, я до своего отъезда точно так же пребывал [там], пусть с постоянными арестами
. Но на Риту я не думал. 

— Я вообще не помню, чтобы Рита со мной наводила ссору. И моя супруга тоже не говорила мне, что Рита писала ей что-то подобное. Эта часть интервью звучит для меня немного странно. Может, под какими-то намеками о том, что мне надо уезжать, я просто не раскрыл того, что Рита считает ссорой.
В наших переписках какой-то серьeзной информации никогда не было, даже деталей про акцию с ракетой
. Я рассказал об этом Рите вживую, это всe сечeтся [с ее рассказом в интервью].
Можно представить, в чем была роль Риты. Она сообщила своим кураторам: что-то планируется, а где — непонятно. И дальше еe кураторы всe это докрутили какой-нибудь эфэсбэшной наружкой, когда я уже поехал на место.

— Единственное, что показалось мне подозрительным после того, как вышло интервью с Ритой, — она мне очень часто говорила, что мне надо связаться с [Маратом] Гельманом
, продавать картины через него, все в таком духе. Я ей отвечал, что с Гельманом, пока я нахожусь в России, связываться опасно, что это приведeт к плохому. А Рита очень часто это упоминала.
Учитывая контекст обыска по делу
Марата Гельмана в апреле 2025 года, у меня всe как-то сложилось. Тогда эфэсбэшники ничего не нашли и от меня отстали. Я вот сейчас написал Рите, спросил — она пыталась как-то это протолкнуть, что ли? Я подозревал: а вдруг она специально, по заказу своих кураторов, пыталась сделать так, чтобы у меня появилась связь с Гельманом? Но сейчас, будучи на свободе, она отрицает, что делала что-то в таком направлении. Я этой информации доверюсь, потому что иной пока нет. 
А так это было типичное общение антивоенных россиян. Сейчас все, кто в России, в общении сильно не раскрываются. Оно в основном и было по всяким относительно чепуховым темам — кто как живeт, как справляется с трудностями, какие планы на жизнь.
Рита Флорес в Москве
Рита Флорес / Instagram

— Я думаю, что тут как у всех. Знакомых, друзей, с кем люди общались давно, в этом плане сильно не подозревают. 
Я с художественной тусовкой мало общаюсь, потому что у художественной тусовки главная проблема не подозрительность друг к другу из-за того, что кто-то сотрудничает с ментами, а взаимная зависть и ненависть.
Поэтому я пересекался в основном со старыми знакомыми и друзьями. Больше общался с активистами. У активистов свои меры предосторожности, они занимаются правозащитой, там надо соблюдать аккуратность. 
Мне же в моей деятельности, в перформансах, всегда надо было сказать какому-то близкому человеку или знакомому, что я задумываю, чтобы увидеть реакцию. Или понять, что, если я не сделаю то, что задумываю, мне будет стыдно — ведь я рассказал знакомым, а за слова не ответил. У меня такое пацанское предубеждение было. Рита — одна из старых подруг, с кем мы были знакомы до войны и общались на такие темы. Естественно, я не мог подумать.

— Уговорили меня сотрудники ФСБ, которые пришли ко мне в спецприeмник и прямо сказали: либо я уезжаю, либо меня сажают. 
Меня привели в темную комнату, поставили лицом к стене, и фээсбэшники чуть ли не по бумажке зачитывали, какой я плохой человек, и говорили, что они посадят меня, всех моих родных и все в таком духе, если я не уеду. Только тогда [у меня в голове] переклинило, что надо действительно уезжать. 
Когда я освободился из спецприeмника, у нас был серьeзный разговор с женой. Она меня окончательно убедила. 

— Ой, я думаю, тут всe сразу. И приукрашивание, и какой-то [напускной] вид со стороны Риты, что, мол, она всe понимала, а мы не понимали. 
Понимание, что мне надо уехать из страны, пришло только после прямой весточки от сотрудников ФСБ. При всех задержаниях я говорил: я сижу в России, если вы хотите, чтобы я уехал, — скажите мне прямо: «Уезжай». И я уеду. Потому что, естественно, второй раз садиться в тюрьму я не собираюсь. 
И Центр по борьбе с экстремизмом, и ФСБ чувствовали, что у них есть этот крючок, что я осуждeнный. И на меня можно давить.

— Я думаю, она видела по-своему, и по прошествии времени все это в ее представлении обрело какие-то другие черты. Интервью [Риты Флореc] не может быть стопроцентным историческим документом. Как было на самом деле, мы, наверное, вообще никогда не узнаем.
Прошло больше полугода [с отъезда из России], и для меня это уже какой-то вымышленный мир. Сложно представить, как это было: давление, наружка, задержание.
Я почему-то уверен, что подсознание [Риты] очень многое скрыло или переработало, чтобы она совсем не сошла с ума. 
Что я видел — это то, что меня задержали в Истре на ракете, и я никому, кроме журналистов, которые со мной тогда были, и Риты, об акции, не говорил. C этого задержания всe закрутилось. Может, действительно, она [рассказала ФСБ]… Мы все-таки не можем ей верить в полной мере после такого. Даже несмотря на то, что я пытаюсь в себе эту стигматизацию преодолеть.

— Естественно, я всe это видел, [сидел] со всеми этими суками
, кто ходил в оперчасть. Во всех камерах, бараках всегда есть кто-то, кто сотрудничает с администрацией и стучит обо всeм, что происходит.
В колонии ИК-5, «Металлострой», в Ленинградской области, у нас был случай. Я большую часть времени не работал, потому что швейный цех, где я начал работать и где научился шить, закрылся. Еще у нас был рыбный цех. Меня привели в оперчасть. Опер сказал: «Ты записан на рыбу, это не обсуждается». Я ему: «Ладно, спорить не буду». 
Но мне не хотелось последние два месяца работать на рыбе, не хотелось вонять перед освобождением. Я пришeл в барак и начал всем рассказывать, что, если я пойду на рыбу, я вскроюсь, у меня аллергия и всe в таком духе. В итоге меня на рыбу не отправили — единственного из всех, кого туда записали (Крисевич подозревает, что это случилось после того, как заключенные донесли о его словах администрации колонии, — прим. «Медузы»).

— Она была только к неизвестным людям. А с Ритой мы были давно знакомы.
Сейчас у меня включаются тюремные представления, что вот, все, Рита обозначена, грубо говоря, сукой (доносчицей на тюремном жаргоне, — прим. «Медузы»). Но при этом у меня есть и человеческие чувства. 
Рита с большим трудом сбежала из России, оказалась на свободе, рассказала про всe это, старается помочь другим людям, которые тоже находятся в завязке с ФСБ… Нельзя ее стигматизировать. Нужно сочувствовать человеку. Потому что мы не виноваты в том, что жили в ублюдской системе, которая натурально ломает людей, чтобы обеспечивать свои будущие преступления.
— 
— Чeрт его знает. Мне кажется, в силовой системе есть какие-то древние предрассудки. Художник считается сумасшедшим, которым нельзя управлять. Для людей, которые все пытаются контролировать, держать в своих руках, художник со странными идеями — главный враг.
Наверное, накрутилось и то, что Петя Верзилов пошeл воевать на стороне Украины. Они считают, что все мы — такие будущие боевики.
Для большинства художников принцип ненасилия и принцип доносить свои взгляды на мир через искусство первостепенны. Мало кто решится на силовое сопротивление с оружием в руках.
От художественной акции до подрыва депутата — в каком-то смысле один шаг. Но я уверен, что художники таким заниматься не будут. И в то время, когда ФСБ должна бороться с настоящими террористами, ловить тех, кто напал на «Крокус Сити Холл», она вербовала Риту Флорес. 
И сейчас, в Париже, за мной следят, сливают какие-то данные. Следят за другими художниками, устраивают покушение на Скрепецкого
. В то время, когда должны бороться с настоящими террористами. Но они этого делать не будут. Легче отрабатывать «палки» на художниках, которые не будут давать сдачи. Ну, именно в физическом смысле.

— Рита говорит, что в окружении есть кто-то, кто разрабатывает.

— Да. Ну, я написал ей, что понимаю всю ситуацию, что я еe прощаю за этот первый проступок. Что страна ублюдская и она может делать с судьбой человека что угодно, если система захочет. Она на это заточена — ломать людей по тем формам, которые ей необходимы. 
Конечно, [благодаря Флорес] фээсбэшникам в каком-то плане было легче следить за мной. И это, может быть, привело к тому, что я эмигрировал из России. То, что Рита делала в отношении других людей, на еe совести. И оно с ней останется, и от этого ей тоже будет тяжело. 

— Я думаю, все художники напряглись в тот момент, когда убили Скрепецкого. Хотя там ясно, что бо́льшую роль сыграл чеченский след и его прямые высказывания
о Рамзане Кадырове, — это более острая тема.
Тем не менее я думаю, что сейчас все напрягутся ещe сильнее. И это тоже цель государства — чтобы все были напряжены, быстрее перегорали. Чтобы случались депрессии оттого, что «кругом враги, никому нельзя доверять». 
А я как-то продолжаю в людей верить, что ли… Даже несмотря на это. И, конечно, я понимаю, что, если государство захочет, и меня убьют — отравят, ударят каким-нибудь тяжелым предметом по затылку, когда я буду идти по Парижу. Потому что только такие методы у путинского государства и остались. Иначе оно никак повлиять не может. Мягкой силы уже не осталось.
Маргиналами нас, художников, в Европе никак не представить, даже несмотря на то, что там делал
Пeтр Павленский.
Я буду продолжать. Если совсем на все забить, это будет выгодно Владимиру Владимировичу. А я хочу, чтобы Владимир Владимирович… ну, точнее даже не он — ему похуй, и до него это не доходит, — чтобы кто-нибудь из силовиков со звездами, может, полковник какой-то, напрягался. Что вот, Крисевич даже в Париже продолжает что-то там говорить. 
И, может быть, донести до французов, что [Россия] — это совсем нездоровая страна. Что она совершает такие вещи, что случились с Ритой, со мной — с этим изгнанием из России, — что случаются с другими художниками, деятелями, которые не согласны с властью, не хотят войны и не хотят жить в авторитарном государстве, где нет места правам человека.

— Мы попереписывались, какие-то вопросы попытались раскрыть. С ней по-любому надо будет еще пообщаться вживую.
Даже после таких высказываний, после того, что было, надо вживую общаться. Чтобы понять ее позицию в полной мере, уже как человека, который оказался не взаперти, без отобранного паспорта, без угрозы уголовки и постоянного эфэсбэшного давления. Просто встречусь — если такая возможность будет — и пообщаюсь. Но это, наверное, не скоро будет. 

— Мы с ним пересекались несколько раз. Иногда переписываемся, обсуждаем идеи для стрит-арта. 

— У нас была шуточная переписка, типа: «Что-то ты очень подозрительный. Почему ты так много вопросов задаeшь?»