«Нас не должно существовать. Мы — журнал, который хочет закрыться». Линор Горалик — о сайте для подростков «Новости 26» и литературном проекте ROAR, созданных из-за войны
0
Вскоре после начала полномасштабного вторжения в Украину поэтесса и писательница Линор Горалик основала литературный альманах «Обзор искусства сопротивления и оппозиции» — Resistance and Opposition Arts Review (ROAR). В нем команда проекта публикует эссе, стихи, аудио и художественные работы разных авторов, посвященные войне. Чуть позже она создала сайт «Новости 26» — независимое медиа для подростков в России. «Медуза» расспросила Горалик о том, как в условиях войны существуют оба проекта. С Горалик говорила американская журналистка Сара Чатта на английском языке, на русский язык беседу перевела журналистка Ксения Миронова. Это интервью — часть их серии материалов, созданной при поддержке Пулитцеровского центра, о литературной цензуре в России и писательском движении за ее пределами.
— Это альманах, который выходит онлайн раз в два месяца. Мы стараемся быть пространством для голосов, выступающих против российского режима и против войны в Украине.
И это ужасно. Нас не должно существовать. Мы — журнал, который хочет закрыться. Мы хотим остановиться. Когда мы начинали, мы думали, что выпустим два-три номера, а сейчас у нас уже 22-й выпуск (с тех пор ROAR выпустил 24-й номер, — прим. «Медузы»). Это изматывает.
— Это далеко от «Хроники», я знаю это точно, потому что однажды брала интервью у Натальи Горбаневской, ее основательницы. Главной задачей «Хроники» было информировать людей о репрессиях. Сейчас у нас так много коллег, которые занимаются тем, что информируют нас [об этом]. Мы же — и другие — стараемся заниматься литературной работой.
ROAR
— Мне говорили, что это глупо. Но это витало в воздухе. Было совершенно ясно, что это произойдет. Было очевидно, что люди, которые хотят высказываться против войны, которые хотят писать против войны, не будут в безопасности в России. Было абсолютно очевидно, что им нужно безопасное место для разговора.
— Очень просто. У нас есть электронная почта. Мы получаем вопросы, я просматриваю письма. Я смотрю присланные материалы через день и решаю, что хорошо, а что нет, вот и все. У нас есть команда, но решение о том, публиковать ли работу в альманахе, принимаю я.
Интуитивно. Мое решение основано на двух вещах: что кажется мне высоким по литературному качеству и что кажется мне важным политическим высказыванием. Вот и все.
— На пике в ROAR было около 200 человек, не считая авторов. Это редакторы, переводчики и корректоры. Не над каждым выпуском работают все 200 человек, но над каждым выпуском работают десятки людей.
— Я не знаю, потому что команда управляет собой сама. Я ничего не делаю. Я выбираю присланные материалы и заношу их в базу данных.
Дальше этим занимается наш главный редактор и моя очень близкая подруга Мария — она их редактирует. Затем она распределяет работу между другими редакторами и корректорами. Как только материал готов, редакторы и корректоры заносят его в базу данных, откуда команда верстки начинает размещать его на сайте. Одновременно англоязычная команда начинает переводить тексты. Затем руководитель этой команды, Майя, подбирает переводчиков для каждого произведения. Как только переводчики заканчивают работу над текстом, она передает его редакторам, от редакторов — корректорам, затем — в верстку. Они размещают его на сайте. А все, что делаю я, — это нажимаю кнопку «опубликовать».
ROAR
У нас около двух с половиной тысяч подписчиков в телеграм-канале, но мы совершенно не понимаем, кто нас читает, — из-за VPN
. Так что в основном мы работаем «в темноте».
Я как-то писала статью о протестах 2011–2012 годов. Сделала, может быть, 25 или 30 интервью, и одна из вещей, которую люди постоянно повторяли, — это то, что самое важное, что они сделали, помимо самого протеста, — они старались показать, что люди, которые протестуют, существуют.
Именно поэтому чрезвычайно важны книжные ярмарки, как, например, «Бебельплац»
в Берлине. Они помогают увидеть людям, что они работают не в темноте. Это поднимает боевой дух. А это очень и очень значимо.
— Дело было не только в разговоре с Натальей, дело было во всей истории советского диссидентского движения. Они издавали альманахи. Они издавали журналы. Это был базовый инстинкт. В момент, когда ты не можешь говорить свободно, — делай это.
Но я делала это не ради литературы. Не ради авторов и не ради текстов. Я делала это ради себя, потому что у меня было чувство, что я должна что-то сделать. Многие из нас чувствовали себя крайне беспомощными. Мы были в ярости. Мы были в ужасе. И это была попытка что-то сделать. И я это сделала для себя.
ROAR
По профессии я маркетинговый консультант, поэтому хотела, чтобы оно было очень простым и узнаваемым. А что касается цифры — я выбрала ее случайно, но у нас есть две версии, когда люди спрашивают. Одна версия — что наша самая старшая аудитория на момент 2022 года могла бы уже голосовать в 2026-м. Другая версия: наша целевая аудитория — подростки 12–14 лет. Если сложить, получится 26.
Но к реальности это не имеет никакого отношения.
Ноль. Это вообще не приносит никакого дохода. Все эти годы это была волонтерская работа. Затем, в 2025 году, мы получили наш первый грант для «Новостей 26». Я не скажу вам, сколько получает команда «Новостей 26», потому что это очень мало. Но они что-то получают. Второй грант мы получили в этом году, тоже небольшой, но очень значимый для нас, и мы очень благодарны. По крайней мере, теперь у нас есть хоть какие-то ресурсы.
— Совершенно точно читают. Телеграм официально заблокирован, но они продолжают его читать и писать нам. У нас есть анонимный бот, и они пишут туда письма. Каждый мой день начинается с мысли: «Пожалуйста, пусть не будет писем, пожалуйста, пусть не будет писем», — потому что эти письма очень страшные.
У нас около 5,5 тысячи подписчиков, но это на самом деле ничего не значит. Это может быть аудитория в 10 тысяч человек, а может быть в тысячу. Мы видим, что каждый пост читают примерно две тысячи человек, а наши видео в тиктоке иногда набирают 50 тысяч просмотров. Но опять же сегодня это 50 тысяч, завтра — тысяча, мы никогда не знаем заранее. А теперь, с повсеместным использованием VPN, мы вообще ничего не видим.
«Новости 26»
«Новости 26»
Письма от детей, которые читают «Новости 26», очень страшные. У нас есть волонтер-психолог, которая помогает нам отвечать, помогает разбираться со сложными темами.
Например, девочка-подросток, живущая в маленьком городке недалеко от границы с Украиной, написала, что, если война придет в ее дом, она планирует убежать и спрятаться, потому что не думает, что взрослые ее защитят.
Я пошла к Кате, нашему волонтеру-психологу, и спросила ее: «Этот подросток стабилен?» И она ответила: «Самое страшное — что это письмо совершенно рационально. Человек проанализировал ситуацию, понял обстоятельства, принял решение. И попросил помощи». Это было ужасающе.
Нельзя долго тянуть с ответом, потому что они чувствуют себя брошенными. Так что у тебя есть часы, может быть, дни. И я подумала, что мы могли бы написать ей в ответ две вещи. Во-первых, оставаться одной на улице — худшее, что может сделать девочка-подросток во время войны. Во-вторых, я подумала, что этой девочке нужно было почувствовать хоть какой-то контроль над происходящим в ее жизни. Поэтому я предложила уроки самообороны. И я умирала от страха, что она никогда не ответит, но она ответила. Сказала, что считает это отличной идеей.
Немного. Может быть, два в месяц. Иногда три. Но я боюсь этих писем. Иногда [подростки] пишут, просто чтобы написать: «Я ненавижу все. Я ненавижу Путина. Я хочу поддержать Украину — как это сделать?» или «Я гей. Я знаю, что живу в аду и буду жить в аду годами. Я никогда не буду держать за руку своего парня на публике, и я пишу вам просто потому, что мне нужно сказать это хоть кому-то».
Родители тоже пишут нам, рассказывают, как много значит [то, о чем пишут «Новости 26»], потому что это обсуждается в семье. Некоторые говорят, что это единственные новости, которые они могут читать, потому что они очень простые, понятные, спокойные. Мы верим, что наш проект кому-то помогает. Для нас этого достаточно. У нас нет амбиций спасти тысячи. Мы надеемся помочь хотя бы единицам.
Беседовала перевела
— Это альманах, который выходит онлайн раз в два месяца. Мы стараемся быть пространством для голосов, выступающих против российского режима и против войны в Украине.
И это ужасно. Нас не должно существовать. Мы — журнал, который хочет закрыться. Мы хотим остановиться. Когда мы начинали, мы думали, что выпустим два-три номера, а сейчас у нас уже 22-й выпуск (с тех пор ROAR выпустил 24-й номер, — прим. «Медузы»). Это изматывает.
— Это далеко от «Хроники», я знаю это точно, потому что однажды брала интервью у Натальи Горбаневской, ее основательницы. Главной задачей «Хроники» было информировать людей о репрессиях. Сейчас у нас так много коллег, которые занимаются тем, что информируют нас [об этом]. Мы же — и другие — стараемся заниматься литературной работой.
ROAR
— Мне говорили, что это глупо. Но это витало в воздухе. Было совершенно ясно, что это произойдет. Было очевидно, что люди, которые хотят высказываться против войны, которые хотят писать против войны, не будут в безопасности в России. Было абсолютно очевидно, что им нужно безопасное место для разговора.
— Очень просто. У нас есть электронная почта. Мы получаем вопросы, я просматриваю письма. Я смотрю присланные материалы через день и решаю, что хорошо, а что нет, вот и все. У нас есть команда, но решение о том, публиковать ли работу в альманахе, принимаю я.
Интуитивно. Мое решение основано на двух вещах: что кажется мне высоким по литературному качеству и что кажется мне важным политическим высказыванием. Вот и все.
— На пике в ROAR было около 200 человек, не считая авторов. Это редакторы, переводчики и корректоры. Не над каждым выпуском работают все 200 человек, но над каждым выпуском работают десятки людей.
— Я не знаю, потому что команда управляет собой сама. Я ничего не делаю. Я выбираю присланные материалы и заношу их в базу данных.
Дальше этим занимается наш главный редактор и моя очень близкая подруга Мария — она их редактирует. Затем она распределяет работу между другими редакторами и корректорами. Как только материал готов, редакторы и корректоры заносят его в базу данных, откуда команда верстки начинает размещать его на сайте. Одновременно англоязычная команда начинает переводить тексты. Затем руководитель этой команды, Майя, подбирает переводчиков для каждого произведения. Как только переводчики заканчивают работу над текстом, она передает его редакторам, от редакторов — корректорам, затем — в верстку. Они размещают его на сайте. А все, что делаю я, — это нажимаю кнопку «опубликовать».
ROAR
У нас около двух с половиной тысяч подписчиков в телеграм-канале, но мы совершенно не понимаем, кто нас читает, — из-за VPN
. Так что в основном мы работаем «в темноте».
Я как-то писала статью о протестах 2011–2012 годов. Сделала, может быть, 25 или 30 интервью, и одна из вещей, которую люди постоянно повторяли, — это то, что самое важное, что они сделали, помимо самого протеста, — они старались показать, что люди, которые протестуют, существуют.
Именно поэтому чрезвычайно важны книжные ярмарки, как, например, «Бебельплац»
в Берлине. Они помогают увидеть людям, что они работают не в темноте. Это поднимает боевой дух. А это очень и очень значимо.
— Дело было не только в разговоре с Натальей, дело было во всей истории советского диссидентского движения. Они издавали альманахи. Они издавали журналы. Это был базовый инстинкт. В момент, когда ты не можешь говорить свободно, — делай это.
Но я делала это не ради литературы. Не ради авторов и не ради текстов. Я делала это ради себя, потому что у меня было чувство, что я должна что-то сделать. Многие из нас чувствовали себя крайне беспомощными. Мы были в ярости. Мы были в ужасе. И это была попытка что-то сделать. И я это сделала для себя.
ROAR
По профессии я маркетинговый консультант, поэтому хотела, чтобы оно было очень простым и узнаваемым. А что касается цифры — я выбрала ее случайно, но у нас есть две версии, когда люди спрашивают. Одна версия — что наша самая старшая аудитория на момент 2022 года могла бы уже голосовать в 2026-м. Другая версия: наша целевая аудитория — подростки 12–14 лет. Если сложить, получится 26.
Но к реальности это не имеет никакого отношения.
Ноль. Это вообще не приносит никакого дохода. Все эти годы это была волонтерская работа. Затем, в 2025 году, мы получили наш первый грант для «Новостей 26». Я не скажу вам, сколько получает команда «Новостей 26», потому что это очень мало. Но они что-то получают. Второй грант мы получили в этом году, тоже небольшой, но очень значимый для нас, и мы очень благодарны. По крайней мере, теперь у нас есть хоть какие-то ресурсы.
— Совершенно точно читают. Телеграм официально заблокирован, но они продолжают его читать и писать нам. У нас есть анонимный бот, и они пишут туда письма. Каждый мой день начинается с мысли: «Пожалуйста, пусть не будет писем, пожалуйста, пусть не будет писем», — потому что эти письма очень страшные.
У нас около 5,5 тысячи подписчиков, но это на самом деле ничего не значит. Это может быть аудитория в 10 тысяч человек, а может быть в тысячу. Мы видим, что каждый пост читают примерно две тысячи человек, а наши видео в тиктоке иногда набирают 50 тысяч просмотров. Но опять же сегодня это 50 тысяч, завтра — тысяча, мы никогда не знаем заранее. А теперь, с повсеместным использованием VPN, мы вообще ничего не видим.
«Новости 26»
«Новости 26»
Письма от детей, которые читают «Новости 26», очень страшные. У нас есть волонтер-психолог, которая помогает нам отвечать, помогает разбираться со сложными темами.
Например, девочка-подросток, живущая в маленьком городке недалеко от границы с Украиной, написала, что, если война придет в ее дом, она планирует убежать и спрятаться, потому что не думает, что взрослые ее защитят.
Я пошла к Кате, нашему волонтеру-психологу, и спросила ее: «Этот подросток стабилен?» И она ответила: «Самое страшное — что это письмо совершенно рационально. Человек проанализировал ситуацию, понял обстоятельства, принял решение. И попросил помощи». Это было ужасающе.
Нельзя долго тянуть с ответом, потому что они чувствуют себя брошенными. Так что у тебя есть часы, может быть, дни. И я подумала, что мы могли бы написать ей в ответ две вещи. Во-первых, оставаться одной на улице — худшее, что может сделать девочка-подросток во время войны. Во-вторых, я подумала, что этой девочке нужно было почувствовать хоть какой-то контроль над происходящим в ее жизни. Поэтому я предложила уроки самообороны. И я умирала от страха, что она никогда не ответит, но она ответила. Сказала, что считает это отличной идеей.
Немного. Может быть, два в месяц. Иногда три. Но я боюсь этих писем. Иногда [подростки] пишут, просто чтобы написать: «Я ненавижу все. Я ненавижу Путина. Я хочу поддержать Украину — как это сделать?» или «Я гей. Я знаю, что живу в аду и буду жить в аду годами. Я никогда не буду держать за руку своего парня на публике, и я пишу вам просто потому, что мне нужно сказать это хоть кому-то».
Родители тоже пишут нам, рассказывают, как много значит [то, о чем пишут «Новости 26»], потому что это обсуждается в семье. Некоторые говорят, что это единственные новости, которые они могут читать, потому что они очень простые, понятные, спокойные. Мы верим, что наш проект кому-то помогает. Для нас этого достаточно. У нас нет амбиций спасти тысячи. Мы надеемся помочь хотя бы единицам.
Беседовала перевела
