Что происходит, когда писательнице отказывают 20 издательств и ей приходится идти работать мастером педикюра? Она выпускает бестселлер. Фрагмент книги Кати Оскамп «Марцан, мон амур»
0
В ноябре 2026 года в издательстве «Лайвбук» выходит книга Кати Оскамп «Марцан, мон амур». Впервые ее опубликовали в 2021 году на немецком языке, впоследствии она получила престижную Дублинскую литературную премию, а еще по ней сняли мини-сериал.
Оскамп не удавалось зарабатывать писательством, поэтому в 45 лет она пошла учиться на мастера педикюра. На курсах она встретила таких же женщин — на середине жизни, «сбитых летчиков». Но на самом деле для многих из них это был новый этап, который давал определенную свободу. И несмотря на непонимание и отвращение окружающих, выбор стать мастером педикюра был удачным. Мы решили опубликовать отрывок, посвященный именно этому. Однако в основном книга состоит из историй людей, которые Оскамп узнала во время работы в салоне красоты в берлинском Марцане
и которые решила записать.
Годы, когда ты уже не молод, но еще не стар, — мутные годы. Уже не видно берега, от которого ты отчалил, а тот, к которому плывешь, еще в тумане. В эти годы болтаешься посреди огромного озера, воздуха не хватает, из-за монотонности движений выбиваешься из сил. Растерянно останавливаешься, оборачиваешься и кружишь на месте, и так несколько раз. Страх пойти ко дну на полпути, без звука и безо всякой причины, дает о себе знать.
В сорок четыре года я достигла середины озера. Жизнь стала серой — ребенок выпорхнул из гнезда, муж болел, не верилось, что я снова смогу делать то, чем до сих пор занималась, — писать. Как и все женщины за сорок, я чувствовала себя невидимкой, а горечь, которая всегда была со мной, окутывала меня абсолютно непроницаемым облаком. Я не хотела, чтобы меня видели. Как и не хотела видеть фигуры и лица, набивающие оскомину, и слушать советы доброжелателей. Тогда я нырнула под воду.
2 марта 2015 года, спустя несколько дней после того, как мне исполнилось сорок пять, я сложила в большую сумку сменную одежду, обувь, полотенца и простыню на резинке и поехала из Фридрихсхайна в Шарлоттенбург. Выходя из электрички, я боялась встретить своего литературного агента — ее офис был поблизости, и в последнее время от нее приходили только отказы, мою повесть отклонили двадцать издательств. Прячась за домами, я пошла самой длинной дорогой и все равно пришла слишком рано. У входа в дом номер шесть стояли женщины, тоже с большими сумками или с маленькими чемоданами, они были похожи на меня, уже не молодые и больше не стройные. Я нерешительно спросила, туда ли пришла. Они кивнули. Мы натужно улыбались друг другу. Да, почему бы еще раз не попробовать что-то новое, только тогда и будет понятно, мое ли это. С измученной жизнью помощницей врача из Шпандау мы выкурили по сигарете. Настало время заходить внутрь. В лифт помещались двое. Все пошли по ступенькам — один этаж, другой, и так до самого верха. Запыхавшись, женский отряд с тяжелыми сумками в руках молча поднялся в мансарду. В дверях стояла женщина в белом, высокая и худощавая.
«Гитта, — представилась она, не улыбнувшись, и протянула каждой из нас худую руку. — Переоденьтесь и натяните простыни на кресла, и на подлокотники тоже».
Набившись в раздевалку, мы вытаскивали из сумок свои принадлежности, стараясь не занимать много места, стыдились своих стареющих тел, пока стягивали черные брюки и надевали белые. Мы натянули простыни на кресла — неловко, неумело. Мы боялись ошибиться. Мы пришли учиться. Мы записались на базовый курс по уходу за стопами в школе медицинских профессий и косметологии, гордо именующей себя академией. Гитта была нашим преподавателем.
Марцан
Jens Kalaene / dpa / Getty Images
Мы делали много ошибок. Забывали осмотреть стопу, положить на колени полотенце, а под колени подушку-валик. Путали когтеобразную и молоткообразную деформацию пальцев, кусачки для кутикулы с боковыми кусачками, дезинфицирующий раствор со спиртом. Пренебрегали правилами гигиены. Тратили слишком много средства для размягчения кутикулы, неправильно орудовали скальпелем, не могли вставить лезвие в скребок. Были слишком осторожными, слишком грубыми, слишком основательными, слишком небрежными, слишком медлили, слишком торопились. Ранили друг друга. Иногда у кого-то из нас шла кровь, и приходилось оказывать первую помощь. Друг другу мы прощали все. Когда мы не могли ответить на вопросы Гитты, то мямлили как дилетанты, неумехи, идиотки. Ее пронзительный голос заставлял нас цепенеть.
В перерывах мы спускались на улицу перед домом номер шесть, курили и ели принесенные с собой бутерброды.
В группе была русская, блондинка в джемпере с люрексом и в самой нарядной рабочей одежде — коротком приталенном халате с декоративными пуговицами наискосок. Ее черные, густо накрашенные тушью ресницы завивались вверх; линзы придавали голубым глазам мерцающий блеск. На курс она пришла отдохнуть от банды своих детей-подростков, которую было не прокормить, и, может быть, из-за собственных больных ног. Она перенесла три беременности на каблуках.
Маленькая пышнотелая женщина родом из Грузии уже давно жила в небольшом городе в Рудных горах Саксонии. В Берлин она добиралась три часа в один конец, утром и вечером. Все лучше, чем сидеть дома, говорила она, — теперь, когда ее сыну исполнилось пятнадцать, она решила наконец уйти от своего саксонского мужа. Однажды я сказала, что у нее очень хороший немецкий; она ответила, что была переводчицей. Как-то раз она показала нам язык, в котором не хватало части, и сказала: «У меня был рак языка».
Измученная жизнью помощница врача из Шпандау работала на полную ставку и взяла отпуск, чтобы пройти курс. Ее четырнадцатилетний сын страдал редкой, неизлечимой болезнью и постепенно терял подвижность. Она рассказала, что с каждым годом он становится тяжелее, скоро она уже не сможет его поднимать, таблетки больше не помогают от боли в спине. Через два года ее шеф уйдет на пенсию, к этому времени она хочет начать свое дело. Открыть ли практику или принимать пациентов дома, чтобы не оставлять сына одного, она еще не решила.
Марцан
Peter Zimmermann / picture alliance / Getty Images
Нашими первыми клиентами стали модели — в основном пожилые люди, у которых было три часа свободного времени, чтобы мы, неопытные новички, тренировались на их ногах — а они за это ничего не платили. Я видела капельки пота на лбу маленькой пышнотелой грузинки — волосы убраны под шапочку, глаза за защитным пластиковым экраном, нижняя половина лица под белой маской — она как будто собиралась на войну. Видела, как дрожал нож для мозолей в одетых в медицинские перчатки руках изможденной помощницы врача — перед тем, как она до крови поранила пятку модели. Видела, как на голубых глазах русской выступили слезы от запаха ногтевого грибка третьей стадии. Мы сидели скрючившись и ежились от неослабевающего взгляда Гитты за спиной — ее палец указывал на каждую ошибку, ее пронзительный голос звенел в наших красных от волнения ушах.
Путь каждой из нас не был прямым, все мы в какой-то момент натолкнулись на препятствие, сели на мель, не смогли двинуться дальше. Мы знали, каково это — потерпеть поражение. Мы стали смиренными, скромными и робкими, мы были готовы забыть все, что было раньше, все достижения и начать с чистого листа. Мы опустились совсем низко — к ногам, но и с ними не справлялись. Гитта не запоминала наших имен. Мы исчезнем, придут другие — такие же женщины среднего возраста, матери, прилежные и старательные, безымянные игроки не достигших особых высот команд, низведенные до примечаний к собственной жизни в самом низу страницы.
Марцан
Florian Gaertner / Photothek / Getty Images
Дома я наизусть заучивала названия двадцати восьми костей стопы, строение ногтя, виды деформаций стопы и как возникает тромбоз. Читала про виды педикюрных фрез, действие растительных препаратов, рак кожи, различия между вирусами, бактериями и грибковыми спорами, про особенности диабетической стопы. Учила определения пяточной шпоры, трещин и варикоза. Муж проверял меня, когда мы лежали ночью в постели, заваленные листками бумаги со схемами стопы и конспектами.
В мансарде дома номер шесть мы писали теоретическую часть экзамена. Практическую часть принимала врач, которая специально для этого пришла в академию. Сдали все, русская — со второй попытки. Мы почувствовали облегчение, практически гордость. Гитта вручила нам сертификаты и каждой пожала руку. Она улыбалась. Она была хорошим преподавателем. Мы простились в кафе у станции Шарлоттенбург и разошлись в разные стороны в предвкушении нового начала. Что стало с остальными, я не знаю.
Когда становишься невидимкой, можно делать ужасные, поразительные, противоестественные вещи. Тебя же никто не видит. Сначала я никому не говорила, что пошла учиться. Но когда все-таки рассказала, смеясь и размахивая сертификатом, то получила в ответ отвращение, непонимание и сочувствие, которое было невыносимым. Из писательницы в мастера по педикюру — ниже упасть нельзя. Тогда я вспомнила, как мне надоели эти лица, фигуры и советы доброжелателей.
Я не хотела их слушать. У меня есть пара здоровых рук, которые могут делать что-то полезное. Будет непросто, но новое начало — всегда хорошо.
В этом возрасте юность твоего ребенка еще напоминает тебе о твоей собственной, но болезнь мужа уже превратила тебя из возлюбленной в сиделку. Когда всплываешь на середине огромного озера и двигаешься дальше — можешь увидеть многое, многое понять и представить. Ты в том возрасте, когда в начале любого приключения уже закрадывается мысль о его конце. Годы работы мастером по медицинскому педикюру в Марцане дали мне многое.
Оскамп не удавалось зарабатывать писательством, поэтому в 45 лет она пошла учиться на мастера педикюра. На курсах она встретила таких же женщин — на середине жизни, «сбитых летчиков». Но на самом деле для многих из них это был новый этап, который давал определенную свободу. И несмотря на непонимание и отвращение окружающих, выбор стать мастером педикюра был удачным. Мы решили опубликовать отрывок, посвященный именно этому. Однако в основном книга состоит из историй людей, которые Оскамп узнала во время работы в салоне красоты в берлинском Марцане
и которые решила записать.
Годы, когда ты уже не молод, но еще не стар, — мутные годы. Уже не видно берега, от которого ты отчалил, а тот, к которому плывешь, еще в тумане. В эти годы болтаешься посреди огромного озера, воздуха не хватает, из-за монотонности движений выбиваешься из сил. Растерянно останавливаешься, оборачиваешься и кружишь на месте, и так несколько раз. Страх пойти ко дну на полпути, без звука и безо всякой причины, дает о себе знать.
В сорок четыре года я достигла середины озера. Жизнь стала серой — ребенок выпорхнул из гнезда, муж болел, не верилось, что я снова смогу делать то, чем до сих пор занималась, — писать. Как и все женщины за сорок, я чувствовала себя невидимкой, а горечь, которая всегда была со мной, окутывала меня абсолютно непроницаемым облаком. Я не хотела, чтобы меня видели. Как и не хотела видеть фигуры и лица, набивающие оскомину, и слушать советы доброжелателей. Тогда я нырнула под воду.
2 марта 2015 года, спустя несколько дней после того, как мне исполнилось сорок пять, я сложила в большую сумку сменную одежду, обувь, полотенца и простыню на резинке и поехала из Фридрихсхайна в Шарлоттенбург. Выходя из электрички, я боялась встретить своего литературного агента — ее офис был поблизости, и в последнее время от нее приходили только отказы, мою повесть отклонили двадцать издательств. Прячась за домами, я пошла самой длинной дорогой и все равно пришла слишком рано. У входа в дом номер шесть стояли женщины, тоже с большими сумками или с маленькими чемоданами, они были похожи на меня, уже не молодые и больше не стройные. Я нерешительно спросила, туда ли пришла. Они кивнули. Мы натужно улыбались друг другу. Да, почему бы еще раз не попробовать что-то новое, только тогда и будет понятно, мое ли это. С измученной жизнью помощницей врача из Шпандау мы выкурили по сигарете. Настало время заходить внутрь. В лифт помещались двое. Все пошли по ступенькам — один этаж, другой, и так до самого верха. Запыхавшись, женский отряд с тяжелыми сумками в руках молча поднялся в мансарду. В дверях стояла женщина в белом, высокая и худощавая.
«Гитта, — представилась она, не улыбнувшись, и протянула каждой из нас худую руку. — Переоденьтесь и натяните простыни на кресла, и на подлокотники тоже».
Набившись в раздевалку, мы вытаскивали из сумок свои принадлежности, стараясь не занимать много места, стыдились своих стареющих тел, пока стягивали черные брюки и надевали белые. Мы натянули простыни на кресла — неловко, неумело. Мы боялись ошибиться. Мы пришли учиться. Мы записались на базовый курс по уходу за стопами в школе медицинских профессий и косметологии, гордо именующей себя академией. Гитта была нашим преподавателем.
Марцан
Jens Kalaene / dpa / Getty Images
Мы делали много ошибок. Забывали осмотреть стопу, положить на колени полотенце, а под колени подушку-валик. Путали когтеобразную и молоткообразную деформацию пальцев, кусачки для кутикулы с боковыми кусачками, дезинфицирующий раствор со спиртом. Пренебрегали правилами гигиены. Тратили слишком много средства для размягчения кутикулы, неправильно орудовали скальпелем, не могли вставить лезвие в скребок. Были слишком осторожными, слишком грубыми, слишком основательными, слишком небрежными, слишком медлили, слишком торопились. Ранили друг друга. Иногда у кого-то из нас шла кровь, и приходилось оказывать первую помощь. Друг другу мы прощали все. Когда мы не могли ответить на вопросы Гитты, то мямлили как дилетанты, неумехи, идиотки. Ее пронзительный голос заставлял нас цепенеть.
В перерывах мы спускались на улицу перед домом номер шесть, курили и ели принесенные с собой бутерброды.
В группе была русская, блондинка в джемпере с люрексом и в самой нарядной рабочей одежде — коротком приталенном халате с декоративными пуговицами наискосок. Ее черные, густо накрашенные тушью ресницы завивались вверх; линзы придавали голубым глазам мерцающий блеск. На курс она пришла отдохнуть от банды своих детей-подростков, которую было не прокормить, и, может быть, из-за собственных больных ног. Она перенесла три беременности на каблуках.
Маленькая пышнотелая женщина родом из Грузии уже давно жила в небольшом городе в Рудных горах Саксонии. В Берлин она добиралась три часа в один конец, утром и вечером. Все лучше, чем сидеть дома, говорила она, — теперь, когда ее сыну исполнилось пятнадцать, она решила наконец уйти от своего саксонского мужа. Однажды я сказала, что у нее очень хороший немецкий; она ответила, что была переводчицей. Как-то раз она показала нам язык, в котором не хватало части, и сказала: «У меня был рак языка».
Измученная жизнью помощница врача из Шпандау работала на полную ставку и взяла отпуск, чтобы пройти курс. Ее четырнадцатилетний сын страдал редкой, неизлечимой болезнью и постепенно терял подвижность. Она рассказала, что с каждым годом он становится тяжелее, скоро она уже не сможет его поднимать, таблетки больше не помогают от боли в спине. Через два года ее шеф уйдет на пенсию, к этому времени она хочет начать свое дело. Открыть ли практику или принимать пациентов дома, чтобы не оставлять сына одного, она еще не решила.
Марцан
Peter Zimmermann / picture alliance / Getty Images
Нашими первыми клиентами стали модели — в основном пожилые люди, у которых было три часа свободного времени, чтобы мы, неопытные новички, тренировались на их ногах — а они за это ничего не платили. Я видела капельки пота на лбу маленькой пышнотелой грузинки — волосы убраны под шапочку, глаза за защитным пластиковым экраном, нижняя половина лица под белой маской — она как будто собиралась на войну. Видела, как дрожал нож для мозолей в одетых в медицинские перчатки руках изможденной помощницы врача — перед тем, как она до крови поранила пятку модели. Видела, как на голубых глазах русской выступили слезы от запаха ногтевого грибка третьей стадии. Мы сидели скрючившись и ежились от неослабевающего взгляда Гитты за спиной — ее палец указывал на каждую ошибку, ее пронзительный голос звенел в наших красных от волнения ушах.
Путь каждой из нас не был прямым, все мы в какой-то момент натолкнулись на препятствие, сели на мель, не смогли двинуться дальше. Мы знали, каково это — потерпеть поражение. Мы стали смиренными, скромными и робкими, мы были готовы забыть все, что было раньше, все достижения и начать с чистого листа. Мы опустились совсем низко — к ногам, но и с ними не справлялись. Гитта не запоминала наших имен. Мы исчезнем, придут другие — такие же женщины среднего возраста, матери, прилежные и старательные, безымянные игроки не достигших особых высот команд, низведенные до примечаний к собственной жизни в самом низу страницы.
Марцан
Florian Gaertner / Photothek / Getty Images
Дома я наизусть заучивала названия двадцати восьми костей стопы, строение ногтя, виды деформаций стопы и как возникает тромбоз. Читала про виды педикюрных фрез, действие растительных препаратов, рак кожи, различия между вирусами, бактериями и грибковыми спорами, про особенности диабетической стопы. Учила определения пяточной шпоры, трещин и варикоза. Муж проверял меня, когда мы лежали ночью в постели, заваленные листками бумаги со схемами стопы и конспектами.
В мансарде дома номер шесть мы писали теоретическую часть экзамена. Практическую часть принимала врач, которая специально для этого пришла в академию. Сдали все, русская — со второй попытки. Мы почувствовали облегчение, практически гордость. Гитта вручила нам сертификаты и каждой пожала руку. Она улыбалась. Она была хорошим преподавателем. Мы простились в кафе у станции Шарлоттенбург и разошлись в разные стороны в предвкушении нового начала. Что стало с остальными, я не знаю.
Когда становишься невидимкой, можно делать ужасные, поразительные, противоестественные вещи. Тебя же никто не видит. Сначала я никому не говорила, что пошла учиться. Но когда все-таки рассказала, смеясь и размахивая сертификатом, то получила в ответ отвращение, непонимание и сочувствие, которое было невыносимым. Из писательницы в мастера по педикюру — ниже упасть нельзя. Тогда я вспомнила, как мне надоели эти лица, фигуры и советы доброжелателей.
Я не хотела их слушать. У меня есть пара здоровых рук, которые могут делать что-то полезное. Будет непросто, но новое начало — всегда хорошо.
В этом возрасте юность твоего ребенка еще напоминает тебе о твоей собственной, но болезнь мужа уже превратила тебя из возлюбленной в сиделку. Когда всплываешь на середине огромного озера и двигаешься дальше — можешь увидеть многое, многое понять и представить. Ты в том возрасте, когда в начале любого приключения уже закрадывается мысль о его конце. Годы работы мастером по медицинскому педикюру в Марцане дали мне многое.
